Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Т

Рош-Хашана в Варне

Мед и яблоки. И волна рассыпается брызгами,
бьет о придонный песок - и зеленым исподом блистает,
И в небе серебряном солнце пылает,
Веселым горит серебром.
Только ветер холодный, северный ветер пришел -
это осень! это сентябрь наступает,
листья платана шуршат по дорожкам,
и медом сочатся медовые яблоки,
поздние пчёлы над ними летают,
отмеченные сентябрём.

Счастья вам в новом году, это мудро,
что год начинается с осени, с золота пашен, плодов,
золотящихся средь непокорной, зеленой и залитой солнцем листвы,
И янтарного меда струя ниспадает,
на дольки нарезанных, терпких от юности яблок,
на лепешки, гранаты и листья, на влажный соленый песок
и пчелы летят через северный ветер,
Шана Това - кто-то к жизни, кто к смерти готов.

Осень - и яблоки с медом, и хлеб, и дым,
и туман предрассветный над морем,
И звезды - как мед и как яблоки, медом стекает луна,
медовой дорожкой на волны сиянье неспешно течёт.
Где-то за краем, на грани нездешнего слуха, как бык,
торжествующий и упоённый, и полный величьем,
Тьму разрывая, шофар над Вселенной ревет.

Не время вины и не время вина -
Шелест страниц, скрип пера - и падение яблок на землю,
и пение пчел сентября, и волною струящийся мёд.
Кому суждено быть живым - тот будет живым.
Кому суждено умереть - умрет. И дорогой морской и медовой
кто в дом Отца, кто на Яблочный остров уйдёт.
И вот так начинается год.
Т

"Как я провел летом"

В это лето, вот в это лето,
Что огнем пролетело по свету,
Три дружбы лопнули у меня,
И еще одна, краткая, на два дня,
И дымом истаяли на свету,
И, в общем, довольно об этом.

Чашки бьются, цепочки рвутся,
Люди сходятся и расстаются.
Три дружбы лопнули у меня,
И еще одна, краткая, на два дня,
И я ни одну не хочу назад,
И, в общем, довольно об этом.


А так-то лето что надо,
Из черешни и винограда,
Из долгих ночей, рассветных лучей,
Из пламени придорожных свечей,
Из прóводов, судорог, суматох,
Из - “кажется сдохну? а нет, не сдох”
Из чистой воды, из синей беды,
Из яблок - за морем шумят сады...
Три дружбы лопнули у меня,
И еще одна, краткая, на два дня,
И я ухожу, обрывком звеня.
И, в общем, довольно об этом.
И, в общем, довольно об этом.
Т

Нелепые и святые. Игнатий Лойола.

Светило Господне над миром пылало
И знаменем синим вставал небосвод,
А Иньиго, воин из рода Лойола
Из дома уходит в последний поход.
Увечный бродяга, защитник Памплоны,
Прославленный воин, забытый герой,
С трудом ковыляя по горному склону,
В соломенных туфлях выходит на бой.

Anima Christi, sanctifica me.
Corpus Christi, salva me.
Sanguis Christi, inebria me.
Aqua lateris Christi, lava me.


Его поджидают пернатые змеи,
Отчаянье, розги, позор и тюрьма,
Но коли Французик осилил дорогу,
То баску она покорится сама.
Угрюмый идальго из рода Лойола
Пройдет сквозь измены, изгнанье, чуму.
Он будет отвергнут Иерусалимом,
Но Рим и Париж обернутся к нему.

Passio Christi. conforta me.
О bone lesu, exaudi me.
Intra tua vulnera absconde me.
Ne permittas me separari a te.


Отброшенный камень, нелепый калека,
Пронзающий души и жён, и мужей,
На битву уходит Игнатий Лойола,
Оставив оружье у Дамы своей.
Идет спотыкаясь, пророк хромоногий,
Не зная дороги, лишь ввысь и вперед.
И Дева пошлет на уста ему розу.
А в час его смерти белейшим покровом
С лица его вытрет и слезы и пот.

Ab hoste maligno defende me.
In hora mortis meae voca me.
Et iube me venire ad te,
ut cum Sanctis tuis laudem te
in saecula saeculorum.
Amen.
Т

Вечерняя Москва

El vertedero de Moscú está lleno de niñas muertos.

Маленькая девочка со взглядом волчицы
и ее подружайка в облысевшей горжетке
сидят посреди вечерней столицы
и тянут одну на двоих сигаретку.
Третья, в носочках и юбке спортивной,
придет, когда отчим отвалит к мамми,
одна кривится: как ей не противно?
другая чуть пожимает плечами.
Москва сияет электропряником,
Жара, сиреневая истома
Как в фильмах Валерии Гай Германики,
Как за пять минут до конца Содома.
Надвигается шторм, чума, наводнение,
и встает волна, что сметёт границы.
"давай скорей" - шлют ей сообщение
декадантка и та, со взглядом волчицы.
Т

Вечернее размышление о природе вещей

Спасибо, Господи, за то, что я типичное никто
и не имею ни наград, ни обязательств.
Живу в заброшенном углу с половичками на полу
И нету высокопоставленных приятельств.
И мне не надо выступать, и манифесты возглашать,
Учить народы или обличать сурово.
Спасибо, Господи, за то, что я живу как конь в пальто,
А не в шинели, сука, с воротом бобровым.

Спасибо, Господи, за то, что я типичное не то,
Не то, не там, не в этот день или не с теми.
И если где-то над горой летит поэтов шумный рой,
я все равно катастрофически не в теме.
Когда помру, тогда меня минует вся эта хуйня,
никто не будет рыться в почте и в архиве,
никто не будет объяснять, что, мол, хотелось мне сказать,
и зарасту я бузиною и крапивой.

Спасибо, Господи, за всё, за бутерброды с колбасой,
за эту штатскую ничейную свободу.
за то что все мои друзья - они такие же как я,
а если нет - то не стесняются урода.
Спасибо, Господи, за то, что я типичное никто,
и сколько лет осталось - столько мне и хватит.
Но я надеюсь, обо мне однажды вспомнят в вышине,
И за помин моей души внизу накатят.

neatoshop_honk-honk-neatoshop_1574270071.large
Т

Письмо на куске обоев

Эй, ты помнишь? Друг у тебя был,
хороший такой дружочек.
Столько всего вам было что вспомнить,
о стольком порассказать.
Вы вместе шлялись по миру,
весело жили, писали песни,
стопили сотни камьонов
на трассах по Лангедоку,
ну а теперь встречаетесь - ну на бульваре столкнетесь.
Он в розовом, ты как обычно.
Ты летишь где-то мимо жизни,
они с супругом собачку ведут погулять.
Отчего расстались? Ну как -
Один был святой, другой был дурак,
А в целом обычно - история мира:
но ты не жалеешь ни краткой минуты,
что дело кончилось так.
Меня приглашали в том доме остаться,
варить супы и гулять втроем,
но я предпочту свалить и расстаться,
чем оставаться в гнезде чужом.

Эй помнишь, а тоже была любовь,
книжные полки, свадьба, диван,
выбрали мебель в ИКЕЕ с доставкой,
пьет? Ну ты скажешь, а кто не пьет!
Ты наблюдаешь его партнершу -
милую девочку-георгин,
Бог знал, что делал, когда их свел,
ибо сдох бы он нахрен тогда один.
Можно ли было все сохранить,
склеить разбитое, дальше жить?
Но ты не жалеешь ни краткой минуты,
что пришлось в никуда оттуда валить.
Забрав детей из тошного ада,
рядом с голым трупом прежней любви.
Даже прошлого счастья оттуда не надо,
взорви свою память - и дальше живи.
Говорят, он тебя иногда вспоминает -
очень мило, ну, вышли денег на сына, а если найдешь моё фото, сразу порви...

Видно так уж оно со мной,
если дело пахнет войной,
если мне по сценарию светит растаять,
а сценарий написан не мной,
я вспоминаю, что иногда
на стене нарисована мелом вода,
а на этой воде качается лодка,
плывущая невесть куда.
И можно собрать свой нехитрый скарб,
а можно все бросить, еще наживем,
и сесть в эту лодку, и взяться за весла -
и похуй, куда плывем.
И никто из тех, кто вот-вот тебя съест,
никогда не достигнет тех самых мест,
куда твоя лодка однажды причалит
(даже если в соседний подъезд).
А если дело идет к войне,
а лодки по-прежнему нет на стене,
Нарисуй хоть чем, хоть губной помадой,
на двери или окне.
Но помни: чтоб вышло наверняка,
сначала - в четыре штриха - река,
а после - лодку, луну и звезды,
ну все что угодно, но главное - прыгнуть.
До встречи. Давай, пока.
15825388475e53a05fbf1d72.76615310
Т

Пасха

Ольга Сергеевна и Михаил Олегович
Ходят по новым своим обителям,
еще до смерти опостылевшим.
Михаил Олегович ощупью, осторожно ступая в сумраке
все кружит и кружит по комнате,
где кровати стоят заправлены,
где окна законопачены,
где пахнет йодом и хлоркою,
И никого, никого, ни шепота,
Ни даже вода не капает.
И если идти все прямо,
То опять вернешься в палату,
Опять вернешься в палату,
Опять вернешься в палату...

А у Ольги Сергеевны другое,
Длинный-длинный непробудный, немытый,
По кафелю бабочки и фрукты,
Кто-то в ванной, с проломленной дверью,
То ли бреется, то ли напевает,
Ольга Сергеевна не знает.
Ольга Сергеевна не хочет.
Ольга так больше не может.
Она идет дальше, там спальня,
Табурет где упал - там и брошен,
И халатик упал, там и брошен,
Клок волос на полу - там и брошен…
И если идти все прямо,
коридор слегка закруглится -
И снова выведет в кухню,
Но придется опять мимо ванной.

А потом внезапно отворяется дверь -
И Ефим Петрович, математик,
В пиджачишке с перхотью и мелом
заходит в ее квартиру,
И Ольга Сергеевна боится
сказать, что не смогла, не написала,
что она не помнит, не может...
А он ей: Оленька, ну что ж ты?
Выходи, выходи скорее,
Ведь сегодня такое время,
Что ад удержать тебя бессилен.
Пасха, Оленька, Пасха!
Пойдем, нам еще зайти за Мишей!
Т

Хроники сумасшествия. Информация

От хороших, от плохих,
от ожиданных вестей -
Что же так меня тошнит
от любых от новостей?,
Крики чаек за окном,
дорогих собратьев чат,
одинако ни о чём
медью кованой звучат.
Зло, добро, исход, расход -
лишь зловонье мертвых пчёл.
Словно бы из слова бог
шишел-мышел и ушел
Т

Благовещенье

И.
Благовещенье на снегу.
И, укрыв на груди лилею,
Гавриил спешит по аллее,
На лету, как мы на бегу,
Повторяя Его слова,
Ожидая Её молчанье.
Крылья радугой за плечами.
Скоро вступит весна в права.
Под снегами поёт трава.
Т

Шествие Остары

Итак, да здравствует жизнь!
И моллюски с морских окраин
поют на латыни гимны
изучающим их Университетам.
Если не веришь мне - посмотри в Википедию,
“Семь славословий моллюсков”.

И жизнь!
Первоцветы встречают приход весны,
Мечами бия о щиты.
И белые гроздья сирени рвутся окутать ветви,
Чтобы вступить в бесконечную битву
с миром дождей и пчел.

И жизнь!
Сильвия, жить не больно!
Жить не страшно, когда ты знаешь,
Что Остара приходит в мир
под григорианский интроит,
который поют деревья,
Ибо ритмы григорианики -
естественный ритм дыхания,
к которому прибавляется шелест Божьего ветра.
Не веришь - спроси у тех,
кто знает больше меня.

И жизнь!
Первыми в город ворвались ветры,
Они принесли с собою
Песни учёных моллюсков,
растворенные в запахе моря,
ярость подснежников, неукротимость
серого зайца и самозабвенность
жаворонка над полем.
Помнишь, у брата жаворонка
шлык как у монаха, он кроткая птаха.

Ветры врываются в город, Сильвия,
Бьются в окно, выбивая любовью стекла,
А за ними - старший из них.
На его упругой и бледной спине, хохоча,
верхом, как чума на кляче,
Едет нагая весна.