Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Т

Ночь Антония Падуанского

Не оставляй меня в одиночестве,
Пожалуйста, просто побудь со мной.
Возьми меня за руку: ночь приходит,
Заливает комнату темнотой,
Тонут книги мои,
И все инструменты,
И нечем дышать. И вода в стакане
Перестает быть просто водой.

Лилии блещут за тонкой гранью -
При жизни - нет, после смерти - да,
И дальше будут уже неотлучны,
Будто с собой их носил всегда,
Будто дитя на руках улыбалось,
Сидя на книге, в моих объятьях,
Смех его - как в колодце вода.

Слово Твое на землю слетает,
Падает Слово Твое, как снег
Словно шерсть на колючем терне,
Прядки, волокна - то звук, то слог,
Ветер повеет - оно растает,
Каплями станет, сольется с камня -
Речи серебряный ручеек.

Пожалуйста, оставайся со мною.
Душною ночью, могилой слепой,
Камнем безгласным, где след соленый:
Слово сбежало, стало слюдой,
Напоминаньем, сухою блесткой,
Мукой безмолвия, комом в горле…
Не отпускай меня, мой родной.

Просто за руку подержи.
Ибо Ты есть и путь, и жизнь.
Ибо Ты уста отверзаешь
и в сердце вселяешь Свой тихий свет.
Ибо Ты и лишь Ты приходишь
Туда, где я - и надежды нет,
Но Ты приходишь. Ко мне приходишь.
Видишь, мне даже не встать навстречу.
Но Ты, прошу, останься со мной...

download
Т

О времени благоприятном

Один мой друг - он летает кометой
и с неба падает, как звезда.
И вот его заловило где-то
Тупое пластмассовое "никогда".
Он бился в стенки, кричал истошно,
пытался пламенем их прожечь,
ему от запаха стало тошно,
и он решил, что уже не сбечь.

Он надышался горелой массы
и позабыл о сияньи своем.
И вскоре эта тупая пластмасса
стала ему как постылый дом,
Но слышишь - тикает влево-вправо
словно будильник на полке стенной.
Это время идет величаво,
Время благое идет за тобой.

Один мой друг - он в луче родился,
как в рубашке, только в луче.
Он на проталинке серебрился,
То ли подснежник - то ли ручей,
но что-то не так в этом мире сложилось,
и вокруг почему-то асфальт да бетон
и вот от ручья только тень осталась,
Скудная память прошлых времен.

Но дождь проливается капля за каплей,
Шмель летает над мостовой,
Каждая пядь убогой землицы
Вдруг прорастает новой травой,
Снежная туча взорвалась вьюгой,
и небо небесного голубей.
Это время твое приходит,
Время благое идет к тебе...

Как тяжело быть себе же во бремя -
И непрестанно кричать во тьму,
Как тяжело не знать свое время,
А как же его узнать самому,
Думаешь, все уже, все пропало,
Больше не встанешь, кончен бал,
А в это-то время небесный штурман
перекладывает штурвал,

Он знает приливы твоей удачи
и лютые отмели пустоты,
Он знает, что время течет иначе,
чем себе представляешь ты,
И небеса загорятся алым,
станут прозрачными, как алмаз -
и повинуясь его штурвалу,
Время благое хлынет на нас.

Всех, потерянных, оглушенных,
брошенных, запертых в тесноте,
Время благое найдет и прольется
На отмеченной стрелкой нужной черте,
Время благое - живым, не ушедшим,
Мертвым другая сияет звезда.
Время благое не будет прошедшим,
Оно грядущее. Навсегда.
Т

письмо в бутылке

Н. О'Ш., моему несгибаемому другу

...красота этих дней и этих ночей
к нам не сразу, но снизойдет.
мы сидим, как дети в спальне пустой,
и гадаем, кто к нам войдет,
кто войдет, и свет в темноте зажжет,
скажет "что в потемках сидеть?"
А пока, в темноте, — за стенами мир,
тяжко дышит, вскипает пеною дня,
порывается встать и спеть.
ты же тоже слышишь сквозь смутный сон,
как взрастает он, как шумит,
новый мир, и, может быть, дивен он,
но скорее, страшен на вид,
и приветствуют, радостно скаля рты,
эти роды нового дна,
семизвездные рыбы, черви, кроты,
все, кто под — или прямо на,
все, кто выплеснут, илом набил живот,
перепутан, раздавлен, сдох,
все они — свидетели, каждый ждет
мира нового первый вдох.
Слушай песню живых, пенье малых сих,
и литанию мертвых тел.
Новый мир пытается говорить,
но пока что не преуспел.
Слушай, выпрямившись, как свеча в хамсин,
неуклонно сияя красой:
мир встает — адамовой глины кувшин
под горячей Божьей рукой...
Т

Дева Всех Самолетов

Друг мой в небо глядит своё,
даже если идёт по земле.
Друг мой видит небо везде,
а небо теперь закрыто.
Небо - долгое, без краёв,
распростертое над землей,
недоступное ни на шаг,
Небо, свернутое как свиток.
А у друга у моего,
кроме неба, нет ничего.

Сердце моё, я препоручаю тебя
Деве Небесных Дорог,
Госпоже Посадочной Полосы,
Мадонне Всех Самолетов.
Она откроет небо твоё
Хрустальным лёгким ключом.
Всё наладится, друг мой,
Верь мне!
Она - покровительница пилотов.

Друг мой камнем летит на дно.
Тяжелее камня тоска:
Ну послушай, ну что ты несёшь!
Ну хватит, без тебя тошно!
А я знаю, что надо посметь,
стиснуть зубы, перетерпеть -
и тогда голубая твердь
Распахнется - я знаю точно,

Просияет небесный свод,
разбежится ввысь самолет.
Никому не дано закрыть
этот путь золотой и синий.
Друг мой, видишь россыпь внизу
алмазных и алых огней?
Это блещет розарий моей
Мадонны Авиалиний!

Сердце моё, мужество этих дней
в том, чтобы верить ей,
Царице Диспетчерских Служб,
Хранительнице Вертолетов.
Да развеется, словно реверсный след,
тревога твоя и страх.
Я верю, что горький наш мир
В нежных её руках.
В руках моей Госпожи,
Покровительницы пилотов.

90565089_3054661364554776_422525160159969280_o
Т

Греческая колыбельная

Над островом, на котором
Рассвет простирает крылья,
Чайки кричат, кричат день и ночь,
И волна рассыпается пылью,
Стеклянною пылью и белою пеной,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там небо синее и ярче сапфира,
И храм, словно сахар, на сколах искрится,
Где древние боги пьют вина из чаши,
И чаша сияет, как древнее солнце,
Из золота белого сковано солнце,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там белое, синее и золотое,
И небо рассветное – розовоперсто,
И кряжистой тенью – старуха-олива,
И ветер звенит, как струна на рассвете,
Насмешливый ветер, танцующий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там гордо танцуют и радостно дышат,
Там руки взметают в едином порыве,
Там кольца блестящие и ожерелья,
Там помнят, как нимфы бегут на восходе,
Спасаясь лукаво от мнимой охоты,
И в воды ручьев забегают, босые,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Однажды останется только сиянье,
И только рассвет над предутренним морем,
И только сиринги заливистый посвист,
И только прилежный напев Филомелы,
Что бьется ручьем над серебряной рощей,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

А кровь твоя станет пурпуровой нитью
И ляжет на камни мотком драгоценным,
А сердце твоё встрепенется и вспыхнет,
а в сердце твоем запоёт Филомела,
И все обновится, и прежним не будет,
Останутся только седые оливы,
И синее небо, и пляшущий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!
Т

Славные тайны

После суточного дежурства
В голове все неплотно и пряно,
Впрочем, сон сегодня не светит -
У Рамона другие планы,
Кофе? Нет, уже не поможет.
Половина десятого, Боже!

Первая тайна – святое Твоё Воскресенье…

Брат Рамон распрощался со всеми,
Он влезает в цивильное срочно
И… опаздывает на мессу.
На интроит, если быть точным.
Старый клен во дворе алеет…
Ну… попробуем. Вдруг успею?

Тайна вторая – Господнее Вознесенье…

После суточного дежурства
День вокруг дрожит и смеётся.
Брат Рамон торопится в церковь,
Тротуар под ногами гнётся
И плывёт с колокольным звоном…
Слышишь колокол? Это к драконам!

Третья тайна – Сошествие Духа Святого,
Чудо Господня огня – обновление снова!

"Аллилуйя" горит свечами.
Льёт рекою Божие Слово.
У Петра на связке с ключами
Ключ скрипичный и ключ басовый.
Пётр смотрит хитро и устало.
Хор летит в небеса хоралом.

Тайна четвертая – горькая радость Успенья,
Смерть и рожденье – в одно и то же мгновенье.

После мессы – воскресный рынок.
Брат Рамон покупает яблок.
Мир качается, мир ликует,
Мир летит, как медный кораблик.
Мир блестит, как стеклянные бусы, -
У ночных дежурств свои плюсы.

Пятая тайна – Венчанье Небесною Славой.
Дева, прими эту землю и правь ей по праву!

Мир колеблется, рынок дышит,
Голосит, пристаёт, лукавит.
Брат Рамон ничего не слышит.
Всё сливается в общем AVE!
Т

Морской самайн

Псы в эту ночь ушли удивительно рано.
Вообще-то еще две недели до полной луны,
Я понимаю:
Не летать, когда небо отперто, попросту странно,
Недоброй охоты вам, твари с той стороны.

Двор неблагой во всей красе выступает,
Серый туман, красные всполохи, иней и ломкий лёд.
Мох под ногами
Темные воды болота сквозь мох следы заполняют,
Не вынешь, не высушишь, могут, правда, и вылакать…
Ну уж тут как пойдет

Я с другой стороны. Тут другое и все по-другому.
Я гляжу, как безногий глядит в открытую дверь.
Я вижу, как мой побратим выходит из дома,
Запирает квартиру, на плечи вскидывает рюкзак, поправляет свои инструменты,
На поезд бы не опоздать теперь…

Я с другой стороны. Я слышу, как там, в деревянном зале
Поют, и смеются, и пиво разносят, и жарят хлеб с чесноком…
Я слышу вас, вижу вас. Каждый отзвук меня и ласкает, и ранит,
Как бархат, увитый вкруг старой стали…
А впрочем – чего и ждать…
Я люблю свой случайный дом.

Через две недели вспыхнет Луна над сумрачными полями
Волн, глубоких и тихих.
Кто знает, глядишь и войду.
Тут все по-другому. Тут и смерть по-другому, как объяснить, не знаю,
У меня порой пропадают слова.
Не беда. Будет нужно – найду…

Здесь другой отсчет – и боги другого племени,
Я уже узнаю их, когда мимо них прохожу, раскланиваюсь на бегу.
А вот как, пожалуй…
В память о черном Самайне, я подарю Гекате и Матери Черной Кибеле
Гекатомбу, достойную места и времени,
Знак вежливости от чужака,
Сожгу пустое яйцо деревянное на пустынном морском берегу.

И плеснув на песок вина из глиняной чашки,
Зачерпнув из моря предзимнего,
Буду пить в вашу честь, мои дорогие,
Поименно, как и всегда…
Холм засияет. Самайн приблизится.
Над морем встанет предивная,
Золотая, приветная, трепетная звезда.
Т

Canta pas per ieu

И вот Ksenia Xura Ragozina собирается вспрыгнуть на крыло к попутному ветру, этот друг марутов, и вновь пролететь над целым светом - по дороге к своим кустам роз, веревочной собаке и серафическому человеку, а пока мы с ней пьем вечерние напитки - у нее в бокале розовое, у меня - малиновое, пакуем бусы, гоняем Марту от чемодана, и вдруг Ксурра со своей опасной легкой улыбкой говорит, что завтра будет пахнуть революцией. И достает палочку стекла - крохотный пробничек. Который пахнет горелыми покрышками, холодным железом, утром, снегом и слегка безумием. А потом достает еще одну палочку... И я натурально пропадаю. То есть пропадаю совсем. "Trudon Mortel...Он пахнет утренним католическим храмом", - комментирует Ксура. А еще он пахнет старым молитвенником, на тончайшей бумаге, потрепанным, но не потерявшим ни листочка, тем, со старомодным золотым обрезом, с какой-то травинкой внутри, - за три евро, кажется, мы его купили? Там изящным шрифтом - без разделений на куплеты приводится O filii et filae, я буду потом петь, еле разбирая мельчайшие черные буковки, безупречные в своей изысканности. И толстым кожаным пеналом, в котором уже сто лет не лежало ни одного карандаша, в одну из сырых зим он таки заплесневел в сундуке со всяким хламом, но потом, уже в июле, солнце Прованса исцелило его от этой немощи, остался только чуть заметный призвук затхлости в швах... И горячими каменными ступеньками в маленьком средневековом городишке, мы купили в лавке хлеба, колбасы, самого дешевого козьего сыра в бумажке, вина и луковицу (мне, конечно, апельсиновый сок, я ж не пью в дороге) - и примостились по-походному, на полдневный привал, блаженно скинув рюкзаки и вытянув ноги... И прохладным строгим камнем, когда входишь, в этот полумрак из ослепительного дня, просто придорожная часовня на Шеман де Сен-Жак, открытая для пилигримов, с ледяным фонтанчиком у входа, где можно напиться и намочить бандану, уже порядком выгоревшую за последнюю неделю... Оттуда, из глубины, улыбается Тереза из Лизье, она держит в руках огромную охапку цветов - и роз, и простых, полевых. В темных нишах - святой Антоний с лилией и ребенком на руках, святой Рох с веселой собачкой. Ладан, которым щедро курили на Пасху - и желтоватый воск, плод неустанных пчелиных трудов... И еще что-то сладкое, ускользающее, дразнящее... Se canta, que cante. Canta pas per ieu. Canta per ma mia, qu'es al luènh de ieu... Старые прихожанки в кружевных шарфах и шелковых платьях в Кастилии, упрямые, как сухая трава, и восторженные: "Падре Базилио святой! Святой!" - попробуй не согласиться сразу же, попробуй не просиять согласно всем лицом, всем существом, - будешь причтен к еретикам и кощунникам! Капля духов, которые были подарены поди еще к свадьбе - и с тех пор расходуются очень экономно, только по большим праздникам, но и того довольно - капля эта окутывает собой и церковь, и падре Базилио, и этих странных русских паломников, которых тоже, разумеется, обласкают и почти обнимут на приветствии мира... Как оторваться теперь от этой стеклянной палочки-реторты, в которой еще осталось на дне четыре капельки этого концентрированного мира? Но у меня еще целых четыре капли! Этого хватит на целую вечность! И сегодня - Дева Мария Розария!
Т

прогулка по столу

Однажды Бог (Которому всё можно)
Придумал мир (в котором всё возможно)
А чтобы миру был веселей,
Он поселил туда двоих людей,
Которым было, в сущности, всё можно.
Ну – было можно.
Ну – почти что всё.

А ты живёшь в таком веселом мире,
Где ничего нельзя – и оттого-то
Все думаешь, как Он, наверно, злится,
Что так Ему испортили игру.
А я живу в таком прозрачном мире,
Где можно всё, и можно изначально,
Где запретить себе могу лишь я,
Ну физика, ну химия, ну старость,
Но это, знаешь, даже и не в счет.

И знаешь – я хочу, пойми меня,
Чтобы в большом, великом этом мире,
Где надо добиваться и хотеть,
Где каждый стоит столько, сколько стоит,
Так вот – чтоб там меня совсем забыли.
Не вспоминали – разве только вскользь,
Не толковали, не вносили в списки,
В реестры, в каталоги, в ордера,
А пуще – чтоб ничем не награждали.
Да к счастью, в общем, и не наградят.
Ушла себе – и скатертью дорога,
И вот она передо мной лежит -
вся в пятнах, неотстиранных, неловких,
с букетами, что вышиты по краю,
и я по ней иду, слегка танцуя,
Ни физика, ни старость ни при чем….

скатерть
Т

Генетический код

Авраам. Авраам, говорит Господь.
Не через ангела своего, не из куста или ветра, Сам говорит,
И Авраам слушает, весь превращается в слух,
МНЕ нравится – ты не поймешь, да это неважно, - твой генетический код.
Ты должен бы быть вождем – даже как-то странно, что просто пастух.
Ну уж, обижается Авраам,
Не просто пастух – вождь я и царь пастухов.
Видишь, шатры какие? Овцы текут рекой.
Господь увлечен идеей, ОН не слушает
ОН приподнял тёмных времён покров,
Времён, что текут, как овцы, сплошной чередой.

Авраам замолкает, смутившись. Сердце его болит.
Бог не внемлет.
Читает созданный Им же когда-то код, улыбается и молчит.

Он бы сказал, да что ты нового сможешь сказать Тому,
Кто расчислил светилам путь и межзвездную выстелил тьму,
Слушай, замкни уста, не своди воспаленных глаз,
Каждое слово ЕГО – закон, а буква – приказ.
Видит Господь: что сделано, то хорошо.
Бог говорит, чтобы встал – и снова пошёл,
Взял бы верблюдов, взял бы овец, рабов.
Бросили Ур – так бросьте Харран, размеренное житье,
Дальше и дальше, старости вопреки,
мерный верблюжий шаг, ночные пески,
Много скота – и много людей под рукой -
И непокой, о Господи, непокой.
Звезды чужие, земля без родных могил,
И нету того, кто мне бы глаза закрыл,
И нет никого – кто был бы таков, как я сам,
Нету того, кто принял бы посох мой,
Бог не смеется.
Бог говорит: Я дам.
И двоится день, и двоится свет под рукой,
и встают два мальчика – черный и золотой,
Золотой родится из смеха,
Смеха бесплодной старухи, которую жаждут трахать цари, –
Смеха бессильной ярости, ревности и тоски.
Черный будет смеяться сам, и за смех извергнется вон,
Вместе с матерью будет изгнан из дома в безводные злые пески.
Сын царя пастухов, в наследство получит он
мех с водой, да единый хлеб, да оплеухи звон,
Мать его, жалкая, глупая, с воем на смерть пойдет.
Но смерть отступит, в мертвой пустыне живая вода забьёт.

Богу нравится Сарра, Авраам, Исаак,
Но нравится и Измаил.

Генетический код.