Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Т

Дева Всех Самолетов

Друг мой в небо глядит своё,
даже если идёт по земле.
Друг мой видит небо везде,
а небо теперь закрыто.
Небо - долгое, без краёв,
распростертое над землей,
недоступное ни на шаг,
Небо, свернутое как свиток.
А у друга у моего,
кроме неба, нет ничего.

Сердце моё, я препоручаю тебя
Деве Небесных Дорог,
Госпоже Посадочной Полосы,
Мадонне Всех Самолетов.
Она откроет небо твоё
Хрустальным лёгким ключом.
Всё наладится, друг мой,
Верь мне!
Она - покровительница пилотов.

Друг мой камнем летит на дно.
Тяжелее камня тоска:
Ну послушай, ну что ты несёшь!
Ну хватит, без тебя тошно!
А я знаю, что надо посметь,
стиснуть зубы, перетерпеть -
и тогда голубая твердь
Распахнется - я знаю точно,

Просияет небесный свод,
разбежится ввысь самолет.
Никому не дано закрыть
этот путь золотой и синий.
Друг мой, видишь россыпь внизу
алмазных и алых огней?
Это блещет розарий моей
Мадонны Авиалиний!

Сердце моё, мужество этих дней
в том, чтобы верить ей,
Царице Диспетчерских Служб,
Хранительнице Вертолетов.
Да развеется, словно реверсный след,
тревога твоя и страх.
Я верю, что горький наш мир
В нежных её руках.
В руках моей Госпожи,
Покровительницы пилотов.

90565089_3054661364554776_422525160159969280_o
Т

Греческая колыбельная

Над островом, на котором
Рассвет простирает крылья,
Чайки кричат, кричат день и ночь,
И волна рассыпается пылью,
Стеклянною пылью и белою пеной,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там небо синее и ярче сапфира,
И храм, словно сахар, на сколах искрится,
Где древние боги пьют вина из чаши,
И чаша сияет, как древнее солнце,
Из золота белого сковано солнце,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там белое, синее и золотое,
И небо рассветное – розовоперсто,
И кряжистой тенью – старуха-олива,
И ветер звенит, как струна на рассвете,
Насмешливый ветер, танцующий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там гордо танцуют и радостно дышат,
Там руки взметают в едином порыве,
Там кольца блестящие и ожерелья,
Там помнят, как нимфы бегут на восходе,
Спасаясь лукаво от мнимой охоты,
И в воды ручьев забегают, босые,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Однажды останется только сиянье,
И только рассвет над предутренним морем,
И только сиринги заливистый посвист,
И только прилежный напев Филомелы,
Что бьется ручьем над серебряной рощей,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

А кровь твоя станет пурпуровой нитью
И ляжет на камни мотком драгоценным,
А сердце твоё встрепенется и вспыхнет,
а в сердце твоем запоёт Филомела,
И все обновится, и прежним не будет,
Останутся только седые оливы,
И синее небо, и пляшущий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!
Т

Славные тайны

После суточного дежурства
В голове все неплотно и пряно,
Впрочем, сон сегодня не светит -
У Рамона другие планы,
Кофе? Нет, уже не поможет.
Половина десятого, Боже!

Первая тайна – святое Твоё Воскресенье…

Брат Рамон распрощался со всеми,
Он влезает в цивильное срочно
И… опаздывает на мессу.
На интроит, если быть точным.
Старый клен во дворе алеет…
Ну… попробуем. Вдруг успею?

Тайна вторая – Господнее Вознесенье…

После суточного дежурства
День вокруг дрожит и смеётся.
Брат Рамон торопится в церковь,
Тротуар под ногами гнётся
И плывёт с колокольным звоном…
Слышишь колокол? Это к драконам!

Третья тайна – Сошествие Духа Святого,
Чудо Господня огня – обновление снова!

"Аллилуйя" горит свечами.
Льёт рекою Божие Слово.
У Петра на связке с ключами
Ключ скрипичный и ключ басовый.
Пётр смотрит хитро и устало.
Хор летит в небеса хоралом.

Тайна четвертая – горькая радость Успенья,
Смерть и рожденье – в одно и то же мгновенье.

После мессы – воскресный рынок.
Брат Рамон покупает яблок.
Мир качается, мир ликует,
Мир летит, как медный кораблик.
Мир блестит, как стеклянные бусы, -
У ночных дежурств свои плюсы.

Пятая тайна – Венчанье Небесною Славой.
Дева, прими эту землю и правь ей по праву!

Мир колеблется, рынок дышит,
Голосит, пристаёт, лукавит.
Брат Рамон ничего не слышит.
Всё сливается в общем AVE!
Т

Морской самайн

Псы в эту ночь ушли удивительно рано.
Вообще-то еще две недели до полной луны,
Я понимаю:
Не летать, когда небо отперто, попросту странно,
Недоброй охоты вам, твари с той стороны.

Двор неблагой во всей красе выступает,
Серый туман, красные всполохи, иней и ломкий лёд.
Мох под ногами
Темные воды болота сквозь мох следы заполняют,
Не вынешь, не высушишь, могут, правда, и вылакать…
Ну уж тут как пойдет

Я с другой стороны. Тут другое и все по-другому.
Я гляжу, как безногий глядит в открытую дверь.
Я вижу, как мой побратим выходит из дома,
Запирает квартиру, на плечи вскидывает рюкзак, поправляет свои инструменты,
На поезд бы не опоздать теперь…

Я с другой стороны. Я слышу, как там, в деревянном зале
Поют, и смеются, и пиво разносят, и жарят хлеб с чесноком…
Я слышу вас, вижу вас. Каждый отзвук меня и ласкает, и ранит,
Как бархат, увитый вкруг старой стали…
А впрочем – чего и ждать…
Я люблю свой случайный дом.

Через две недели вспыхнет Луна над сумрачными полями
Волн, глубоких и тихих.
Кто знает, глядишь и войду.
Тут все по-другому. Тут и смерть по-другому, как объяснить, не знаю,
У меня порой пропадают слова.
Не беда. Будет нужно – найду…

Здесь другой отсчет – и боги другого племени,
Я уже узнаю их, когда мимо них прохожу, раскланиваюсь на бегу.
А вот как, пожалуй…
В память о черном Самайне, я подарю Гекате и Матери Черной Кибеле
Гекатомбу, достойную места и времени,
Знак вежливости от чужака,
Сожгу пустое яйцо деревянное на пустынном морском берегу.

И плеснув на песок вина из глиняной чашки,
Зачерпнув из моря предзимнего,
Буду пить в вашу честь, мои дорогие,
Поименно, как и всегда…
Холм засияет. Самайн приблизится.
Над морем встанет предивная,
Золотая, приветная, трепетная звезда.
Т

Canta pas per ieu

И вот Ksenia Xura Ragozina собирается вспрыгнуть на крыло к попутному ветру, этот друг марутов, и вновь пролететь над целым светом - по дороге к своим кустам роз, веревочной собаке и серафическому человеку, а пока мы с ней пьем вечерние напитки - у нее в бокале розовое, у меня - малиновое, пакуем бусы, гоняем Марту от чемодана, и вдруг Ксурра со своей опасной легкой улыбкой говорит, что завтра будет пахнуть революцией. И достает палочку стекла - крохотный пробничек. Который пахнет горелыми покрышками, холодным железом, утром, снегом и слегка безумием. А потом достает еще одну палочку... И я натурально пропадаю. То есть пропадаю совсем. "Trudon Mortel...Он пахнет утренним католическим храмом", - комментирует Ксура. А еще он пахнет старым молитвенником, на тончайшей бумаге, потрепанным, но не потерявшим ни листочка, тем, со старомодным золотым обрезом, с какой-то травинкой внутри, - за три евро, кажется, мы его купили? Там изящным шрифтом - без разделений на куплеты приводится O filii et filae, я буду потом петь, еле разбирая мельчайшие черные буковки, безупречные в своей изысканности. И толстым кожаным пеналом, в котором уже сто лет не лежало ни одного карандаша, в одну из сырых зим он таки заплесневел в сундуке со всяким хламом, но потом, уже в июле, солнце Прованса исцелило его от этой немощи, остался только чуть заметный призвук затхлости в швах... И горячими каменными ступеньками в маленьком средневековом городишке, мы купили в лавке хлеба, колбасы, самого дешевого козьего сыра в бумажке, вина и луковицу (мне, конечно, апельсиновый сок, я ж не пью в дороге) - и примостились по-походному, на полдневный привал, блаженно скинув рюкзаки и вытянув ноги... И прохладным строгим камнем, когда входишь, в этот полумрак из ослепительного дня, просто придорожная часовня на Шеман де Сен-Жак, открытая для пилигримов, с ледяным фонтанчиком у входа, где можно напиться и намочить бандану, уже порядком выгоревшую за последнюю неделю... Оттуда, из глубины, улыбается Тереза из Лизье, она держит в руках огромную охапку цветов - и роз, и простых, полевых. В темных нишах - святой Антоний с лилией и ребенком на руках, святой Рох с веселой собачкой. Ладан, которым щедро курили на Пасху - и желтоватый воск, плод неустанных пчелиных трудов... И еще что-то сладкое, ускользающее, дразнящее... Se canta, que cante. Canta pas per ieu. Canta per ma mia, qu'es al luènh de ieu... Старые прихожанки в кружевных шарфах и шелковых платьях в Кастилии, упрямые, как сухая трава, и восторженные: "Падре Базилио святой! Святой!" - попробуй не согласиться сразу же, попробуй не просиять согласно всем лицом, всем существом, - будешь причтен к еретикам и кощунникам! Капля духов, которые были подарены поди еще к свадьбе - и с тех пор расходуются очень экономно, только по большим праздникам, но и того довольно - капля эта окутывает собой и церковь, и падре Базилио, и этих странных русских паломников, которых тоже, разумеется, обласкают и почти обнимут на приветствии мира... Как оторваться теперь от этой стеклянной палочки-реторты, в которой еще осталось на дне четыре капельки этого концентрированного мира? Но у меня еще целых четыре капли! Этого хватит на целую вечность! И сегодня - Дева Мария Розария!
Т

прогулка по столу

Однажды Бог (Которому всё можно)
Придумал мир (в котором всё возможно)
А чтобы миру был веселей,
Он поселил туда двоих людей,
Которым было, в сущности, всё можно.
Ну – было можно.
Ну – почти что всё.

А ты живёшь в таком веселом мире,
Где ничего нельзя – и оттого-то
Все думаешь, как Он, наверно, злится,
Что так Ему испортили игру.
А я живу в таком прозрачном мире,
Где можно всё, и можно изначально,
Где запретить себе могу лишь я,
Ну физика, ну химия, ну старость,
Но это, знаешь, даже и не в счет.

И знаешь – я хочу, пойми меня,
Чтобы в большом, великом этом мире,
Где надо добиваться и хотеть,
Где каждый стоит столько, сколько стоит,
Так вот – чтоб там меня совсем забыли.
Не вспоминали – разве только вскользь,
Не толковали, не вносили в списки,
В реестры, в каталоги, в ордера,
А пуще – чтоб ничем не награждали.
Да к счастью, в общем, и не наградят.
Ушла себе – и скатертью дорога,
И вот она передо мной лежит -
вся в пятнах, неотстиранных, неловких,
с букетами, что вышиты по краю,
и я по ней иду, слегка танцуя,
Ни физика, ни старость ни при чем….

скатерть
Т

Генетический код

Авраам. Авраам, говорит Господь.
Не через ангела своего, не из куста или ветра, Сам говорит,
И Авраам слушает, весь превращается в слух,
МНЕ нравится – ты не поймешь, да это неважно, - твой генетический код.
Ты должен бы быть вождем – даже как-то странно, что просто пастух.
Ну уж, обижается Авраам,
Не просто пастух – вождь я и царь пастухов.
Видишь, шатры какие? Овцы текут рекой.
Господь увлечен идеей, ОН не слушает
ОН приподнял тёмных времён покров,
Времён, что текут, как овцы, сплошной чередой.

Авраам замолкает, смутившись. Сердце его болит.
Бог не внемлет.
Читает созданный Им же когда-то код, улыбается и молчит.

Он бы сказал, да что ты нового сможешь сказать Тому,
Кто расчислил светилам путь и межзвездную выстелил тьму,
Слушай, замкни уста, не своди воспаленных глаз,
Каждое слово ЕГО – закон, а буква – приказ.
Видит Господь: что сделано, то хорошо.
Бог говорит, чтобы встал – и снова пошёл,
Взял бы верблюдов, взял бы овец, рабов.
Бросили Ур – так бросьте Харран, размеренное житье,
Дальше и дальше, старости вопреки,
мерный верблюжий шаг, ночные пески,
Много скота – и много людей под рукой -
И непокой, о Господи, непокой.
Звезды чужие, земля без родных могил,
И нету того, кто мне бы глаза закрыл,
И нет никого – кто был бы таков, как я сам,
Нету того, кто принял бы посох мой,
Бог не смеется.
Бог говорит: Я дам.
И двоится день, и двоится свет под рукой,
и встают два мальчика – черный и золотой,
Золотой родится из смеха,
Смеха бесплодной старухи, которую жаждут трахать цари, –
Смеха бессильной ярости, ревности и тоски.
Черный будет смеяться сам, и за смех извергнется вон,
Вместе с матерью будет изгнан из дома в безводные злые пески.
Сын царя пастухов, в наследство получит он
мех с водой, да единый хлеб, да оплеухи звон,
Мать его, жалкая, глупая, с воем на смерть пойдет.
Но смерть отступит, в мертвой пустыне живая вода забьёт.

Богу нравится Сарра, Авраам, Исаак,
Но нравится и Измаил.

Генетический код.
Т

Мореплаванье дураков

Всё началось с горящей в камине книги,
с её сжимающихся страниц, и в угли ползли
Карлики с перепончатыми ногами,
Свиноголовые рыбы, водоросли,
Ангел вынул её из пламени осторожно,
Покачав головою и ласково дунув на переплет,
И промолчал, и не молвил
Что ж ты? Зачем же так? Разве можно?
Если не веришь – не верь.
Или сам собирайся в поход.

Это было? Или не помню? Или же не было?
Не было книги, не было ангельского кивка?
Наша лодка плывет под другим, под стеклянным небом и
качается, и в кожаные бока
Плещет злое, солёное, вечное море Господне,
Иногда из волны выплескивается рука,
и приветно машет, зовёт за собою в толщу
Вод глубоких, зелёных, откуда смеётся смерть,
Нас двенадцать – и трое из нас немотствуют от рожденья,
А один – безумен – и хлеб и питьё его – горькие слёзы,
Мы плывём и чаем достичь начальную твердь,
Рассечённую вечной рекой, что пролилась первоначально,
И чаек не видно, лишь только птицы с крылами, звенящими, как бубенцы,
Пролетают над нами вечерней порой – озаряя хрустальным
Звоном – сумрак сумерек, ибо ночи здесь смутны,
Звёзд не видно, и солнца не видно, туманом сочатся неба сосцы
Нас окутал туман – молочный и сладковатый, млечного цвета,
Сквозь него киноварью мерцают лодки бока –
Мы плывём сквозь туман, убаюканы и согреты,
Как младенцы-сироты, вкусившие дареного молока.
А когда он рассеется, этот туман, как последний дым,
Мимо нас проплывает величественно и плавно
Молчаливой короною острый стеклянный утёс,
И вода вкруг него светлеет и замерзает,
И сияние тысячи радуг горит над ним –
Мы головы задираем – и смотрим, и шеи тянем,
Только плачущий брат все хнычет однообразно
И не видит его за завесою скудных слёз.
Мимо нас проплывает древняя рыба, поросшая лесом,
А в бездонных глубинах шевелится змей с чешуёю алмазной,
И когда мы плывём над его плавниками – волны златом червонным горят.
Может, если на то всё же будет Господняя воля,
Мы встретим предсказанный остров,
На котором наш хнычущий брат улыбнётся и светом растает,
На котором немые восславят Тебя и хвалу Тебе вознесут
на дозволенных трёх языках, - и неведомых, птичьих, звенящих,
открывшихся тайно и просто –
Этот остров, струящийся млеком и мёдом, поющий, сверкающий остров,
На котором великая радость настигнет наш бедный отряд –
И по винному морю под крепнущим северным ветром
Мы отправимся в вечный и сладкий, как сон о покинутом доме,
Путь назад
морской конь
Т

Ренессанс (песенка для дудочки и арфы)

…Похоронил прохожего.
Заработал конъюнктивит…
Старые кости, Боже мой.
К вечеру все болит.
Сын по делам отправится.
В дорогу собрали еду.


– Господин, приглядите за мальчиком!
– Папа! Я сам дойду!
– Товия! Что я слышу?
Это слова наглеца!
– Господин мой, пока мы в дороге,
Буду слушать вас как отца…

По каменистой дороге,
По раскаленным горам
Идет к судьбе своей Товия,
Которой не знает сам.

Идет, молодой и радостный,
Мурлычет под нос весело.
Солнце, счастье, свобода –
Надо ж как повезло!

В узкой речке плеснула рыба.
Луч дорогу позолотил.
По дороге шагает Товия
Под защитой незримых крыл.

товия и ангел
Т

Интервью

Только вот, если можно,
Давай посидим в той кафешке,
Что у всех на отшибе.
Но наши ее уважают.
Там не так уж и людно,
Да что там – и вовсе безлюдно,
И хозяйка для нас не держит
Железных вилок и ложек.

Белые мои, пестрые мои, черные мои, за мною!
В воду, в воду, за мною, добрые мои коровы!

Хочешь знать, не скучаю ли я
По оставленной вашей суше,
По тому, что у вас так часто
Называют «прошлой любовью»?
Почему я ушла от вас –
И уж тут ничего не исправишь?
Почему – это странный вопрос,
Если было сказано слово.

В этом доме все пахло горячею кровью мужчины.
Жаркой кровью, и доброй едой, и недобрым железом.
Мне непросто сказать, как пьянит, и манит, и пугает
Золотое свеченье любви через запах железа.
Люди думали – я сумасшедшая, хоть и безвредна.
А священник венчал нас – и он-то доподлинно ведал,
Впрочем, он приходил до того – сохрани его Боже,
Убеждал, что не надобно так, говорил, что негоже.
Он крестил меня ночью, озерной водой, за овином.
Я должна была вскоре стать матерью нашему сыну.
И когда я уйду, я уйду не обычной тропою.
Из-за этого многие здесь не хотят быть со мною…

Белые мои, пестрые мои, черные мои, за мною!
В воду, в воду, за мною, добрые мои коровы!

Ты приходишь ко мне говорить -
Говори, или можешь послушать.
Я была для них заповедной,
Как лилия в лодке,
Как осетр в хрустальных водах,
Как жемчужина втайне,
А потом – то же самое, только чудовище в тине.
Он на берег ко мне не пришел,
С тростниковою флейтой.
Только дети пришли –
Я к ним вышла, всегда выходила.
Приносила им жемчуга,
Девочку грудью кормила.
Помню, осень. Тяжелые рыбы
На дно уходили устало.
Я ждала по ночам эту музыку.
Долго. Потом перестала.

Белые мои, пестрые мои, черные мои, за мною!
В воду, в воду, за мною, добрые мои коровы!

Здесь не так – все сменилось,
Деревни и дома давно уже нету,
Санаторий построен –
Весь берег в дощатых купальнях,
Ты приходишь сюда,
Принесла мне лепешку и сыра,
И глаза у тебя чуть косят – не его ли ты крови?
Видишь, листья плывут по воде –
Красно-желтые листья,
Станут бурыми там, в глубине,
Под холодною толщей.
Мне не хочется больше сюда,
Не ходи ко мне больше.
Пусть я буду по-прежнему –
Только чудовищем в тине,
До поры, пока Бог не коснется меня белым пальцем,
Я отправлюсь к Нему,
Он метнет меня в небо удою...

Потому что во мне, словно крюк, –
Это сердце живое…