Category: музыка

Т

Адвент. Вторая свеча

Когда зажигаешь свечу
В адвентском еловом венке,
Любимые наши приходят домой
И тихо сидят в уголке.

Сидят и глядят на огонь
Из теплой и дышащей тьмы.
Они возвращаются каждый Адвент,
Туда, где так любим их мы.

Не в мерзлой грязи ноября,
Не в лае оскаленных псов,
Любимые наши приходят домой
На легкую песнь бубенцов,

На запах смолистых ветвей,
На трепетный отсвет свечи,
Приходят, садятся туда, где темней,
И с нами смеются в ночи.

Горит огонек-мотылек,
Стоит над лиловой свечой.
Я слышу, как тихие руки твои
Ложатся ко мне на плечо.

Не бойся, я не обернусь,
Ну здравствуй, мой гость дорогой!
Еще две свечи – и грядет Рождество,
И мы его встретим с тобой.

Звезда осторожно встаёт.
Кораблик на елке блестит
И все затаилось и радостно ждёт
Того, кто уже на пути.

shutterstock_251257738-2-800x600
Т

Картинки с выставки

Модест Петрович Мусоргский
На выставку пошел.
И все бы было правильно,
и все бы хорошо,
Но то-то и оно-то, что
пошел он не один,
А увязался с ним его
приятель Бородин.

А Бородин был химиком,
И очень неплохим,
Он разбирался в музыке,
Но все же был и хим,
И хим, и хим, и химиком,
И у него с собой
Всегда была бутылочка
с особой кислотой.

Идут они по выставке,
По выставке картин.
Сперва, конечно, Мусоргский,
А сзади Бородин.
Идет себе с бутылочкой,
Вразвалку, как матрос,
Пролог из «Князя Игоря»
Мурлыкает под нос.

А Мусоргский, а Мусоргский,
идет себе едва,
У Мусоргского кружится
чего-то голова,
И краски очень яркие,
И музыка вдали,
И гномики зловещие
Шныряют у земли,
А он такой огромный
И ходит между них
Не то на пять четвертых,
Не то на шесть четвертых
Не то на три вторых.

А Бородин все пшикает,
И каждый новый пшик
Как будто в катакомбах
Чихает проводник,
ползут волы с телегою,
гудит невнятный хор.
То в си мажор, то в фа мажор,
То в соль диез минор.

Идет Модест по выставке,
превозмогая страх.
На стенках разгораются
гнилушки в черепах!
Скорлупки мимо бегают
На тоненьких ногах
И с мертвыми на мертвых
Болтают языках.

На бреющем полете
пикирует изба..
И тут увидел Бородин,
Что дело-то труба.
Что с дозами ошибся
И вообще переборщил.
Ну, в общем, он товарища
Насилу дотащил.

Три дня потом Модесту
Оралось по ночам.
Он записал все нотами
И показал врачам.
А доктор был трепливый,
А газетчик был нахал.
И до сих пор все думают,
Что Мусоргский бухал.

А он бухал не более,
Чем весь другой народ,
И с водки так не вставит,
Вообще другой приход.
И вот мораль истории:
Когда идешь в музей,
Бери экскурсовода,
а не таких друзей.

Бери экскурсовода...
В (...!) таких друзей.
Т

Греческая колыбельная

Над островом, на котором
Рассвет простирает крылья,
Чайки кричат, кричат день и ночь,
И волна рассыпается пылью,
Стеклянною пылью и белою пеной,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там небо синее и ярче сапфира,
И храм, словно сахар, на сколах искрится,
Где древние боги пьют вина из чаши,
И чаша сияет, как древнее солнце,
Из золота белого сковано солнце,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там белое, синее и золотое,
И небо рассветное – розовоперсто,
И кряжистой тенью – старуха-олива,
И ветер звенит, как струна на рассвете,
Насмешливый ветер, танцующий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там гордо танцуют и радостно дышат,
Там руки взметают в едином порыве,
Там кольца блестящие и ожерелья,
Там помнят, как нимфы бегут на восходе,
Спасаясь лукаво от мнимой охоты,
И в воды ручьев забегают, босые,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Однажды останется только сиянье,
И только рассвет над предутренним морем,
И только сиринги заливистый посвист,
И только прилежный напев Филомелы,
Что бьется ручьем над серебряной рощей,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

А кровь твоя станет пурпуровой нитью
И ляжет на камни мотком драгоценным,
А сердце твоё встрепенется и вспыхнет,
а в сердце твоем запоёт Филомела,
И все обновится, и прежним не будет,
Останутся только седые оливы,
И синее небо, и пляшущий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!
Т

Морской самайн

Псы в эту ночь ушли удивительно рано.
Вообще-то еще две недели до полной луны,
Я понимаю:
Не летать, когда небо отперто, попросту странно,
Недоброй охоты вам, твари с той стороны.

Двор неблагой во всей красе выступает,
Серый туман, красные всполохи, иней и ломкий лёд.
Мох под ногами
Темные воды болота сквозь мох следы заполняют,
Не вынешь, не высушишь, могут, правда, и вылакать…
Ну уж тут как пойдет

Я с другой стороны. Тут другое и все по-другому.
Я гляжу, как безногий глядит в открытую дверь.
Я вижу, как мой побратим выходит из дома,
Запирает квартиру, на плечи вскидывает рюкзак, поправляет свои инструменты,
На поезд бы не опоздать теперь…

Я с другой стороны. Я слышу, как там, в деревянном зале
Поют, и смеются, и пиво разносят, и жарят хлеб с чесноком…
Я слышу вас, вижу вас. Каждый отзвук меня и ласкает, и ранит,
Как бархат, увитый вкруг старой стали…
А впрочем – чего и ждать…
Я люблю свой случайный дом.

Через две недели вспыхнет Луна над сумрачными полями
Волн, глубоких и тихих.
Кто знает, глядишь и войду.
Тут все по-другому. Тут и смерть по-другому, как объяснить, не знаю,
У меня порой пропадают слова.
Не беда. Будет нужно – найду…

Здесь другой отсчет – и боги другого племени,
Я уже узнаю их, когда мимо них прохожу, раскланиваюсь на бегу.
А вот как, пожалуй…
В память о черном Самайне, я подарю Гекате и Матери Черной Кибеле
Гекатомбу, достойную места и времени,
Знак вежливости от чужака,
Сожгу пустое яйцо деревянное на пустынном морском берегу.

И плеснув на песок вина из глиняной чашки,
Зачерпнув из моря предзимнего,
Буду пить в вашу честь, мои дорогие,
Поименно, как и всегда…
Холм засияет. Самайн приблизится.
Над морем встанет предивная,
Золотая, приветная, трепетная звезда.
Т

Кантига о друге

Где бы ты ни был, мой друг, мой друг,
Где бы ты ни был, радость моя,
Помни про то, что я тебя жду,
Помни про то, что жду тебя я.

Где ни прольются песни твои,
Где бы они ни текли, звеня,
Помни про то, что эти ручьи
не минуют меня.
Ветер повеял теплым крылом,
Между ветвями видно звезду,
Где бы ты ни был, помни о том,
Что я тебя жду.

Где бы ты ни был, мой друг, мой друг,
Где бы ты ни был, радость моя,
Помни про то, что я тебя жду,
Помни про то, что жду тебя я.

Сгинет зима, настанет весна
Талой водой напьётся земля,
Новая музыка вновь осенит
леса и поля
Снова миндаль в садах зацветет,
Вешние дни слетятся гурьбой
Где бы ты ни был, сердце моё
Пребудет с тобой.

Где бы ты ни был, мой друг, мой друг,
Пред кем бы колено ни преклонил,
Вижу я за твоими плечами
Биенье незримых крыл.
Где бы ты ни был, мой друг, мой друг,
Где бы ты ни был, радость моя,
Знаю про то, в небо лежит
Дорога твоя.
Т

Осенняя соната

Странно, как получается,
Как из давнопрошедшего
вырастает недавнобывшее,
А из недавнобывшего
тянется листиком робким
может-быть-и-не-будущее.
Или возможнобудущее.
++++++

У меня был друг – мне казалось,
Мы будем навеки вместе.
Я иногда представляю,
А вот бы все так и было...
Ну, дальше-то как обычно -
выросли, изменились,
его дорога направо,
моя, как обычно, слева.
Я его всякий раз вспоминаю,
когда вроде иду себе мимо,
а вдоль дороги – цикорий,
Такой беззаветно-небесный,
вспыхивает вдоль стебля
Кусочком летнего полдня.
Тогда мне все время кажется,
Будто иду не прямо,
А вверх – и потом направо…
Да в общем-то и не нужно.
Просто – куда возвращаться?
Да я же и не умею...
Никто из нас не умеет.
++++++++

У всяких супергероев
Есть своя суперсила.
Один стреляет не целясь
И попадает в точку,
Другой летает как птица
Третий сильней всех в мире.
Говорят, ты умеешь помнить.
В этом твоя суперсила.
Говорят, ты помнишь такое,
О чем все давно забыли.
Говорят, ты даже не знаешь,
Сколько всего ты помнишь.
А знаешь мою суперсилу?
Я умею смеяться.
++++++++

Здесь у меня есть работа.
Нет, не это... Не то, о чем ты…
Моя работа простая:
я слежу за составом слова.
Слежу за частями речи,
Расставляю свои запятые,
которые то не к месту,
то слетели, то недостача.
Если какая ошибка -
выправим, смажем маслом,
на оселке направим,
сделаем в лучшем виде.
Со стороны – все просто,
скучно, как старый учебник.
Платят за это мало,
А чести – меньше, чем денег.
Мои коллеги серьезны,
Чтоб не сказать занудны,
штатские закорючки,
писарчуки, промокашки…

И все же наша работа -
Это отдельное дело.
Мы входим в разные тексты,
Вооруженные только
Грамматикой и словарями.
Мы читаем детские книжки.
Мы читаем отчеты, указы,
Каталоги и репортажи,
мартирологи и прогнозы,
списки потерь и находок.

Мы правим в них опечатки.
Мы ставим в них запятые…

Я читаю твои отчеты.
Я вхожу в эту реку страха,
В нагроможденье боли,
В страницы любви и ужаса,
Безнадежности и надежды, -
Вооружившись грамматикой,
и ставлю свои запятые,
и правлю все опечатки,
чтоб обеспечить точность.
Такая у нас работа.

+++++++++

Ты спи, дорогой, спи.
Я так... зайду посижу
На чисто прибранной кухне твоей,
Сквозь темные стекла окна
Погляжу, как в лиловом тумане,
осевшем из пены дней,
Во тьме неприютной, внешней
Город лежит под нами,
Спутанный и кромешный.

Ты спи, дорогой, тебе еще рано,
Утро будет призрачным и туманным,
Не верь в приметы, беды не жди.
Довлеет дневи злоба его,
в Сантьяго опять дожди…

Я, понимаешь, скучаю
По этому городу, да, представь, по нему,
По свету, сочащемуся, словно сок молочая,
Не рассеивающему московскую тьму,
По тебе, упрямцу, который и спит, как злится,
По московскому снегу, что падает в соль и слякоть.
Спи, побратим.
И пусть на краю рассвета тебе приснится
Город у моря, в котором... вольно ж тебе плакать...
++++++++++++++

Вечерами холодает,
и туман сырой ложится,
и за окнами страдают
Птицы.

А в краю, родном и дальнем,
Снег не тает по газонам,
Теплый свет прямоугольником
Оконным.

Завершение работы,
круг трудов дневных замкнулся.
Старый справочник на шкаф к себе
Вернулся…

Где-то там, в далекой дали,
Псы чуть слышно забрехали,
Далеко еще, неважно и несрочно.

Где-то там был год прошедший,
Бестолковый, сумасшедший,
Словно песенки в вагоне полуночном

Старый чайник закипает,
Кошка сладко потянулась,
В облаках луна осенняя
Качнулась.
Т

Колокола

Перезваниваемся нечасто
подаем друг о дружке весть.
Хорошо, что в моей деревне
Хоть такой-то колокол есть.
Дин-дон, старый друг, ты как там?
И ловишь ответный звон:
Динь-дон, дорогой товарищ.
Нормально пока, динь-доннн.

А то еще ветер осенний
приносит с моря дожди.
В тумане увязли звуки,
Дин-дон, звоню, подожди,
А скоро зима настанет,
Будут ясны мои небеса:
Динь-дон – издалека несется.
Да, в общем, знаешь и сам,
Увидимся! Динь-динь-дон.

Дин-дон-диги-донн, куда делся?
Чего не выходишь в чат?
И словно бы издалека
бубенцы глуховато бренчат:
Трень-брень, трень-брень, я в дороге,
Трень-брень, под горку гоню,
Прости, тут вообще не ловит,
попозже перезвоню.

Денннь – корабельная рында,
Бомм – монастырский звон,
Китайские колокольцы
Словно фарфоровый сон.
Куда тебя вновь закинет?
Где лягут твои пути?
Я стою на своей колокольне,
Синий ветер мимо летит.

Динь-доннн! Позвони как сможешь!
Дон-динь! До созвона, друг!
Колокол чуть качается.
К нам зима приближается.
Птицы летят на юг…
Т

Неудобопроизносимая элегия для пианины с лунным светом, отражающимся в осколке бутылочного горлышка

В саду Бесперспектив, в саду Бесперспектив
Растут ряды бесперсиков и беспардонных слив.
И пламенеют аленьким кусты густых невроз,
Ах, доска кончается, на этот раз - всерьёз.
Три невеселых зяблика под дождиком зазябли
Свисают нахуяблоки с корявой нахуябли.

В саду Бесперспектив, от радости дрожа,
Гуляли мы веселые, за рученьки держась,
Гуляли мы, не ведая про сказочки конец,
И хохот твой заливистый звенел, как бубенец,
И с клумбы нам приветливо шуршал головкой мак -
Все это было давеча, а нонича не так…

В саду Бесперспектив лишь бесперспективняк.
Адьё, адьё, душа моя, что наша жизнь? Сорняк!
Се дьявол приближается, кружит, как стрекоза,
Я вижу его страшные багровые глаза,
Луна и светлый Сириус плывут в моём саду..
Ах, доска кончается...На этот раз - совсем.
Т

После рабочего дня

После рабочего дня
Вечер приходит за мной,
Вечер становится молча
За моею сутулой спиной,
Я собираю свои инструменты,
прах отрясаю с колен и рубахи,
Вечер глядит на меня недовольно -
Вечер, голубчик, иди-ка ты к черту,
Только тебя тут и ждали!

Феофил Тепличный
Человек токсичный,
Где Тепличный проживает -
Там трава не прорастает,
Птички песен не поют
Розы нафиг не цветут,
Но Тепличный к этим глупостям привычный,
У него и без цветочков все отлично.


После рабочего дня
Мне не хватает тебя,
Руки скучают по пальцам твоим,
Губы – по теплым губам,
Вишней и мускусом пахнет пространство,
Где тебя, к счастью, не будет вовеки,
Вечер стоит за моею спиною,
Кто-нибудь, ну поднимите мне веки,
Ладно, чего-то я ною…

Емельян Красивый
Человек ленивый,
День за днем, не торопясь,
Он закапывает в грязь,
Приминает их лопатой,
поминает водкой с матом,
И лежат себе неделя за неделей
На унылом братском кладбище Емели.


После рабочего дня
Я сижу за рабочим столом,
И мой подзабытый глагол
Спрягается с тяжким трудом,
Долгие сумерки – лишние слезы,
Сыплется синтаксис через прорехи
на Феокритовы снежные розы…
сны бузины или цепи на дубе,
Дафна, Сиринга, Тиресий, Гекуба,
Чертовы метаморфозы…

Знаешь, они говорят,
И меня называют поэтом, так вот,
Я, наверное, правда поэт –
и поэтому веры мне нет, и не будет, не верь,
и не надо.

Ибрагим Суровый
Человек суровый.
Он глядит из темноты,
сквозь ракитовы кусты,
А потом с земли встает,
Тряпку с пола поднимает
И стирает
и тебя,
и меня,
всё стирает...
Т

Размышления о природе цветового восприятия

Мне кажется, если из вечности,
Вернее, даже над вечностью,
Оттуда, откуда Ты смотришь на нас,
Мы для Тебя как шарики.
Один такой весь рубиновый,
Вспыхивает негаданно,
Другой такой весь сапфировый -
Светится неразгаданный,
А этот – простая галечка,
Но морем житейским окатанный,
Шершавый и неприкаянный,
А окунешь – с узорами...
Долгими разговорами,
Чаем с засохшим пряником,
Сигаретой, затолканной в блюдечко.

Тебе что, и вправду нравится,
спросит мой друг, поморщившись.
А я не знаю, действительно.
Просто у этого шарика,
С виду почти невзрачного,
цвета серо-болотного -
Такой неприятный и сумрачный
Свет на бочке сколовшемся...
Оставим пока...

Где Ты нас только находишь?
Таких, одинаковых, с придурью,
С косыми короткими взглядами,
С похожими интонациями?
Да ясно же где, да ясно же.
На распродаже по случаю
окончания летних каникул…
Осенью мы дешевле,
А зимою вообще ни о чем.