Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Т

Аше Гарридо. "Книга Дока". Опыт рецензии

39854248-ashe-garrido-kniga-doka

Мой друг написал страшную книгу. По настоящему страшную. Мой друг написал книгу, которую я боюсь читать, но все равно читаю. Вернее, я в нее проваливаюсь, как проваливаются в тяжелый безвыходный кошмар, из которого выплывают – но на самом деле кошмар не кончен, просто открывается другой, еще тяжелее и безнадежнее. Эта книга стоит на моей книжной полке – его подарок. Бесценный – и очень страшный. Иногда я беру ее и открываю, на любой странице, - и проваливаюсь туда снова. Текст смыкается надо мной и не выпускает. Да, есть еще одна проблема. Кроме текста, в пространстве этой книги совершенно нечем дышать. А язык у моего друга прекрасный. Чистый, ритмичный, ничего лишнего – одно удовольствие окунуться в такой языковой поток. Мой друг умеет писать книги - у него их много, одна другой красивее. И есть одна, вот эта. Она страшная. «Книга Дока». Сейчас ее выпустили – в типографии, с цветной картинкой на обложке, с взаправдашним библиографическим индексом, тиражом и продажами. Такая нарядная, радостная, со слоником и аннотацией. В этой аннотации нет ни слова о том, что это за книга. И она, конечно, найдет своих читателей. Или они ее найдут, так, конечно, проще сказать, но на самом деле, полагаю, искать и выбирать будет она. Эта книга. Collapse )
Т

Анданте 2

Мой друг, музыкант и поэт,
В заточении под холмом.
Холм из красного кирпича,
Окружает его глухою стеной,
Вихрем возносится над землёю,
Обычный питерский дом,
А вот… И зараза вьется стеклянной змеёю,
Не даёт ни выйти ему ни войти,
День за месяц. Месяц за год. Год за сто лет.

У моего друга, пока он сидел взаперти,
выросла борода - и поблескивает серебром,
Голос остался прежним
И руки остались прежними.
А глаза растерянно ищут кого-то,
Где-то в прошедшем времени,
В давно прошедшем, но незавершенном,
Словно партия флейты в старинном танце,
Пробивается через брусчатку черничник,
Вход в подъезд заплетают терн и шиповник,
Ежевика ползет с этажа на этаж
В черно-красные стены вбивая колючую плеть…
Как же все это вышло с нами?
Ни выжить, ни умереть…
Ни вырваться, ни спасти…

Мой друг - ни гроша за душой,
Кроме золота чистых нот,
Драгоценных прозрачных слов,
Кроме слитков его мелодий,
Ну что это - ничего…
Мне всю жизнь казалось, что он -
Затерявшийся отрок в холмах,
Том Лермонт, или, может быть, даже,
Молодой Раймондин… Но время идет,
И легенды тают, как в небе над Питером
Медленно тают куранты,
Как замирает летящий с Николы Морского звон.
Мой друг - музыкант и поэт,
И преображает даже эти
неподатливые пространства.
И ангелы обоих миров
Приглядывают за ним, как за младшим братом,
Который уснул в дубраве и видит сон...
.
По асфальтовым тротуарам
Божественный август идет,
Словно каменная прозрачная толща
Неотвратимой грозной воды,
Я надеюсь, что флейта твоя его остановит,
Что ангелы устерегут.
Что ты и твой дом избежите беды.
Что Господь спасёт.
Merriam_Daniel__The_Lighthouse__Wallpaper_io6c
Т

Анданте

С некоторых пор, говорит голубка моя,
Я боюсь очень странных вещей.
Продырявленных старых лодок.
Выщербленных кирпичей.
Рассыпанных по полу бусин,
Книг, потоптанных сапогом…
Я приношу ей чаю,
И мы говорим о другом.

Я понимаю про книги. Еще бы мне не понять.
И с бусинами понятно:
поскользнешься - не убежать.
Ну лодки - тоже понятно,
Про потоп мы оба молчим,
Но понятно… понятно про лодки.
Но почему - кирпичи?

Я не спрошу, конечно.
Я лучше поговорю
Про чай, про платья, про кошку,
Про золотую зарю…
Но эта кирпичная груда
Что отяжеляет пейзаж…
Там было что-то другое…
Какое-то вроде строенье…
Не помню… кажется домик…
Наш?
Т

Ночь Антония Падуанского

Не оставляй меня в одиночестве,
Пожалуйста, просто побудь со мной.
Возьми меня за руку: ночь приходит,
Заливает комнату темнотой,
Тонут книги мои,
И все инструменты,
И нечем дышать. И вода в стакане
Перестает быть просто водой.

Лилии блещут за тонкой гранью -
При жизни - нет, после смерти - да,
И дальше будут уже неотлучны,
Будто с собой их носил всегда,
Будто дитя на руках улыбалось,
Сидя на книге, в моих объятьях,
Смех его - как в колодце вода.

Слово Твое на землю слетает,
Падает Слово Твое, как снег
Словно шерсть на колючем терне,
Прядки, волокна - то звук, то слог,
Ветер повеет - оно растает,
Каплями станет, сольется с камня -
Речи серебряный ручеек.

Пожалуйста, оставайся со мною.
Душною ночью, могилой слепой,
Камнем безгласным, где след соленый:
Слово сбежало, стало слюдой,
Напоминаньем, сухою блесткой,
Мукой безмолвия, комом в горле…
Не отпускай меня, мой родной.

Просто за руку подержи.
Ибо Ты есть и путь, и жизнь.
Ибо Ты уста отверзаешь
и в сердце вселяешь Свой тихий свет.
Ибо Ты и лишь Ты приходишь
Туда, где я - и надежды нет,
Но Ты приходишь. Ко мне приходишь.
Видишь, мне даже не встать навстречу.
Но Ты, прошу, останься со мной...

download
Т

Из записной книжки доктора Морено

Я даже не знаю, как это сказать,
Как сказать, чтобы желчью не сплюнуть.
Как выдавить эти слова, и при этом
Не вырвать их с мясом.
Мне так надоела война, mi hermano,
мне так надоела…
Мне так надоело все это дерьмо,
Я просто хочу домой,
En la casa.... И даже неважно,
Есть ли хоть где-то la casa.

Из наших, я знаю, поймет меня каждый -
И ты самый первый.
Мне так надоела война.
Я и слышать о ней не могу, не хочу, не желаю.
Они говорят: воевать - это дело мужчины,
А мне наплевать, растереть и забыть -
Сколько можно!
Не думай, я не дезертир.
Никуда я не денусь.
И встану, и вспомню, что знаю.

Я просто люблю это всё.
Это глупое, жалкое... кофе из треснутой чашки,
И стук каблучков в темноте…
И внезапный прорыв ностальгии…
И вспышку улыбки твоей,
И взляд в никуда,
И как радио где-то мурлычет.
Я знаю, что все это хрупко.
Как странная прихоть, как роскошь,
Как то, чем владеют другие…

И я собираю все это.
Шифрую и прячу на дно - то ли глаз, то ли сердца,
Туда, где война не найдет
И найдет - не поймет, не узнает, прошляпит…
Она же война, ей же это вообще не понятно.
Вот небо.
А в небе, на грани возможного,
Белый летит самолет.
Среди сине-сапфирного неба.
Вдоль моря, по самому краю, бежит черный пес,
Рыча и взлаивая от счастья.
А в море - маяк. Рубиново-красным горит не сгорая.
И звезды над садом рассыпаны.
Тайнопись.
Тайна,как мы обманули войну.
Отменили ее, растоптали.
И чтоб в старом прокуренном клубе,
Насквозь деревянном, присели за стол,
Расчехлив и подстроив свои инструменты,
Под пенье и смех, и под грохот ладоней по стойке.
И просто курить, и на дверь не глядеть,
И слушать, как музыка нас обнимает -
Нас всех обнимает за плечи,
И верить, пока она длится, что все будут живы.
И что война заперта.
Что война никогда,
Никогда не вернется обратно.
Т

двери

Валяюсь и вспоминаю все дома, где когда-то было по-разному. Про один дом, в котором среди призраков и смятых сигарет, докуренных до половины, жил ускользающий персонаж Достоевского, пропущенный через фильтр Михаила Кузмина (на самом деле - К. Ротикова). Про другой - который был похож на тёмный до диез, я там нечасто бывала. Про третий - помесь концлагеря и детской, мы там с друганом обои клеили. Про московский дом, похожий на электропрохладительную кислотную Нарнию - там живут мои друзья-нарнийцы. Про дом, который скрывается за розеткой лютни, полный музыкальных инструментов и усталости. Про дом, заросший изнутри невидимым виноградом. Про дом одного молодого чернокнижника, весь из книг, целебных растений, с тихим черным котом, отделенный от всего прочего мира тройной дверью с заклятиями... Из нашего, прежнего, дома помню витражный абажур с плодами. Продали его знакомой белке, когда убегали. Ради развлечения - после ломового рабочего дня - вспоминаю запахи каждого этого дома и еще полутора десятков других. Так и погуляли по разным мирам... У меня перед компом - всегда танец невылупившихся птенцов - тощее деревянное яйцо в подставке с проволочными птичьими лапами. А с другой стороны - Дешёвый Пьеро Вертинского. Спать надо, вот что!

Если очень крепко дунуть,
Можно ни о чем не думать.
Т

Мореплаванье дураков

Всё началось с горящей в камине книги,
с её сжимающихся страниц, и в угли ползли
Карлики с перепончатыми ногами,
Свиноголовые рыбы, водоросли,
Ангел вынул её из пламени осторожно,
Покачав головою и ласково дунув на переплет,
И промолчал, и не молвил
Что ж ты? Зачем же так? Разве можно?
Если не веришь – не верь.
Или сам собирайся в поход.

Это было? Или не помню? Или же не было?
Не было книги, не было ангельского кивка?
Наша лодка плывет под другим, под стеклянным небом и
качается, и в кожаные бока
Плещет злое, солёное, вечное море Господне,
Иногда из волны выплескивается рука,
и приветно машет, зовёт за собою в толщу
Вод глубоких, зелёных, откуда смеётся смерть,
Нас двенадцать – и трое из нас немотствуют от рожденья,
А один – безумен – и хлеб и питьё его – горькие слёзы,
Мы плывём и чаем достичь начальную твердь,
Рассечённую вечной рекой, что пролилась первоначально,
И чаек не видно, лишь только птицы с крылами, звенящими, как бубенцы,
Пролетают над нами вечерней порой – озаряя хрустальным
Звоном – сумрак сумерек, ибо ночи здесь смутны,
Звёзд не видно, и солнца не видно, туманом сочатся неба сосцы
Нас окутал туман – молочный и сладковатый, млечного цвета,
Сквозь него киноварью мерцают лодки бока –
Мы плывём сквозь туман, убаюканы и согреты,
Как младенцы-сироты, вкусившие дареного молока.
А когда он рассеется, этот туман, как последний дым,
Мимо нас проплывает величественно и плавно
Молчаливой короною острый стеклянный утёс,
И вода вкруг него светлеет и замерзает,
И сияние тысячи радуг горит над ним –
Мы головы задираем – и смотрим, и шеи тянем,
Только плачущий брат все хнычет однообразно
И не видит его за завесою скудных слёз.
Мимо нас проплывает древняя рыба, поросшая лесом,
А в бездонных глубинах шевелится змей с чешуёю алмазной,
И когда мы плывём над его плавниками – волны златом червонным горят.
Может, если на то всё же будет Господняя воля,
Мы встретим предсказанный остров,
На котором наш хнычущий брат улыбнётся и светом растает,
На котором немые восславят Тебя и хвалу Тебе вознесут
на дозволенных трёх языках, - и неведомых, птичьих, звенящих,
открывшихся тайно и просто –
Этот остров, струящийся млеком и мёдом, поющий, сверкающий остров,
На котором великая радость настигнет наш бедный отряд –
И по винному морю под крепнущим северным ветром
Мы отправимся в вечный и сладкий, как сон о покинутом доме,
Путь назад
морской конь
Т

Александр Шаров. Грустный сказочник. Ч. 1

51346369

Говорить про хорошего человека - приятно. Хороший человек и все вокруг себя делает лучше - даже если он родился сто и еще десять лет тому назад, даже если он уже умер..Collapse )

Далее: тут
Т

2 мая...

Наша хроменькая уточка Док улетела в Константинополь, бодро постукивая костылем. В черных сандаликах, с черным ортезом, в черном пуховике - и на костылике натянут черный носок - это мы называем "принарядиться".

Угрюмый Матвей пришел утром с дилеммой: не хочет в школу, но хочет кормовых денег. Но кормовых не положено, если не пойдет в школу... Жизнь темна и полна ужасов.

Сверкают осознанностью стеллажи: теперь более-менее все расставлено по зонам, так что примерно сразу можно найти. Правда, некоторые зоны сформированы по принципу "это х/з что, но занимательно", "это х/з что - но уж пусть будет" и "боже, откуда у меня это х/з". Не все, конечно. На полках подозрительно имеется пустое место. "Жук не к добру" (с).

В ходе расстановок обнаружились два 9-х тома Пушкина (из десятитомника) и 2 вторых и третьих тома из Диккенса (30-томник, если что - "Посмертные записки Пиквикского клуба". Обменяю на бусы, огненную воду или обрывки одеял.

В процессе чтения прихожу к выводу, что болгарская апокрифическая литература - это самые ранние фанфики. Ну, не только болгарская, конечно... А я всегда говорила, что фанфики - ересь!

На полу - груда книг, пока еще не прошедших зонирование, пустые коробки и персть земная. Кошки подали петицию коробки оставить, им нравится. Все то, что раньше громоздилось на полках, не будучи книгами (открытки, картинки, статуэтки, низки бус, огненная вода и обрывки одеял, обменянные у белого человека на жемчуг и землю), теперь вопиет отовсюду. Бардак моя фамилия, Бардак меня зовут, Бардак - подруга милая, Бардак мой лучший друг. Кто бы дал бы мне лопату, закопать весь этот хлам... Мари Кондо не предлагать, не люблю я ее.