Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Т

Pentecoste

Июнь летит, и звон полдневный,
и розы в уличной пыли.
В веселой сетевой харчевне
Нам чашку кофе принесли

И вдруг над нашей головою
вспорхнуло пламя лепестком,
И говорили мы с тобою,
иным, воздушным языком.

Качаясь лодкою, устало
Плыла широкая земля.
И мы содвинули бокалы
за Логрию и короля.
Т

Рассыпанные рифмы

И вот в один случайный день
Все липы Варны встрепенулись,
И подобрались, и взметнулись
Прозрачным плеском в небеса.
И пчельный пиршественный гул
В их золотистом упоенье.
И тонут в одури медовой
Проулки, площади, дома,
Велосипеды, пешеходы,
Овидий, Лесбия, Катулл,
И пахнет непролитым медом,
И вечность, пролетая рядом,
Дрожит над городом, как тень,
Чтоб ускользнуть за полчаса
До прекращения цветенья...
1621134926_12-p-lipa-take-foto-13
Т

Литературоеденье

Я фигологический старый питон,
Сожравший слона ненароком.
Прошедшая шкура лежит, как гондон,
Ей холодно и одиноко.
Во мне копошатся чужие слова,
куски полусваренных текстов.
Еще две страницы - и треснет диван,
И хлынет словесное тесто.
Вомбат-главредактор увидит меня,
брезгливо потрогает лапой
и скажет: ну что это, блин, за фигня?
Какая нелепая шляпа.
Дедлайны забыты, колышется чад,
Жирафы, трамваи, кометы…
В моей голове треугольной звучат
Препарированные поэты...
Т

RIP Андрей Егоров

Спаси тебя Боже, брат Неизвестный Поэт.
Март, темнота, одиннадцатый этаж.
Плюс пять, всюду лужи, небо смотрит вослед,
Странные строки, котов рисовал, низал слова…

Богу был грешен, царю виноват, матери - хоронить,
Ей - теперь жить и помнить: март, темнота, балкон.
Какая разница, где, когда и кому ты не говорил “люблю”?
Упал, словно камень в омут.
Круги по камню, по льду, по марту, по февралю.
Тебе виднее, зачем. Тебе теперь тут кружить
три дня, девять дней, сорок дней,
среди черных московских галок и серых ворон.

Тебе теперь быть Неизвестным Поэтом,
Каждый февральский март возвращаться из Космоса
со стаей таких же,
Летящих над городами, прозрачных, кричащих,
Мальчиков, девочек, Никому Неизвестных Поэтов,
Кому-то Известных, Известных,
Безнадежных, безжалостных, вниз добровольно летящих,
Помилуй Боже всех тех, кто жил - и хватит, и до Солнца не долетел.
Были какими были. Жили здесь как умели. Смеялись, плакали, пели,
Чаяли "жизни будущего века... и другого глобуса",
Рисовали людей, котов и дома, низали странные строки, летали.

Прости и прими их, Господи, в радость Свою.
Довольно им было печали...
Т

И о фонариках....

По городу бегал черный человек.
Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.
Медленный, белый подходил рассвет,
Вместе с человеком взбирался на лестницу.
Там, где были тихие, мягкие тени —
Желтые полоски вечерних фонарей, —
Утренние сумерки легли на ступени,
Забрались в занавески, в щели дверей.
Ах, какой бледный город на заре!
Черный человечек плачет на дворе

Итак, что мы видим в этом стихотворении? Мы видим, что некий черный человек бегает по городу и гасит фонарики, применяя для этого технические средства (лестницу). Почему он черный? На то есть несколько причин. 1) Он несет с собой темноту – оттого и гасит фонарики, которые ему явно ненавистны. 2) Такова его униформа. 3) Он - продолжение темы черного человека в русской литературе.

Фонариков много и они расположены выше его роста, оттого черный человек вынужден бегать по городу, да еще с лестницей, на которую он карабкается. Поэт употребляет это слово, и мы ясно видим, что до фонариков человек дотягивается с явным трудом, ему приходится тянуться, взбираться высоко – карабкаться. И тем не менее в середине стихотворения масштаб явно меняется. Если сперва у нас человек (большой) против фонариков (многих, но маленьких, несерьезных), то в 6 строке у нас уже не фонарики, а фонари – и при этом уже в прошлом, очевидно, погашенные человеком, а человек вместе с его лестницей съеживается, перестает быть большим. И наконец становится «черным человечком» и плачет, побежденный. Кем он побежден? Очевидно, тем, что больше него, по сравнению с чем он ничтожен. И это, конечно, «медленный, белый» рассвет. Белый рассвет взбирается на лестницу вместе с черным человеком . С одной стороны – рассвет – это время, когда фонарики уже становятся не нужны, они уже не являются источником света. Но у рассвета нет цели погрузить город во тьму, как у черного человека. Фонарики не нужны рассвету, просто потому что в городе больше не будет тьмы. Пока еще это сумерки, но это утренние сумерки – и они заполняют собой все уголки, где может скрываться тьма. Они «забрались в занавески, в щели дверей» - тем самым изгоняя черного человека со всей его тьмой из города, заполняя его всего. Они приходят на смену «желтым полоскам вечерних фонарей», которые суетливо гасит черный человек. Увы, с белым рассветом он ничего не может поделать – более того, чем, казалось бы, больше он суетится, тем настойчивее приходит утро: на ступени его лестницы утренние сумерки легли раньше, чем «забрались в занавески». Черный человек пытается противостоять фонарикам, но рассвет не борется с ним – он его просто не замечает. Он наступает неизменно – потому что так положено. И встречать рассвет будет не черный человечек, а город. Человечек сметен – его власть оказывается иллюзорной, ему не помогает ни его лестница, ни мрачная сила – с которой он был предъявлен нам в первой строке.

Естественно, черный человек не может не потянуть за собой целый шлейф ассоциаций – это и «черный человек» - предвестник смерти и кошмар Моцарта, заказавший ему «Реквием» - как оказывается, по самому же гению. Это и «черный человек» Есенина, который 20 лет спустя появится перед поэтом в зеркале отвратительным и беспощадным доппельгангером. Возвращаясь к Блоку, это и «люциферовы крыла», которые делают ночи тьму еще страшнее, а человека – еще бездомней. И – сразу же – во второй главе «Возмездия» черные и огромные крылья Люцифера (и тоже нерасторжимая, извращенная и антагонистическая связь со светом) связываются с «совиными крыльями» Победоносцева, колдуна, обольстителя, посягающего на Россию, но (и тут опять к нам на помощь приходит молодой Пушкин) – бессильного перед прекрасной, но спящей, околдованной «темными чарами» девой. Тема черного человека, насильника, носителя мрака и смерти, антагонистически противопоставленного пламени, дню, жизни, веселью и свободе – в том числе свободе творчества – в русской литературе представлена весьма широко. Но здесь, в этом маленьком стихотворении 1903 года мы видим момент крушения, умаления этого всесильного, казалось бы, монстра, превращение его в плачущего во дворе «черного человечка». Он может погасить фонарики. Но...

В общем, жжет Блок, чо уж там.
Т

Как поэты читают свои стихи

Иные поэты, когда читают свои стихи,
Запрокидывают голову, как во дворе петухи,
Смотрят куда-то вовнутрь, в хрустальный шар,
Подходят к краю - и головой в пожар.

Иные поэты слова по ночам куют,
Из слов то веревки, то цепи, то сети вьют,
А со сцены - поют. Или думают, что поют,
А скорее воют, ну как… паясничают,
Наверное от стеснения, или как,
То белеют, что твой Пьеро, то алы как мак,
Дочитали, отдернулись, выпрямились, поклон.

А есть, для которых чтение - Армагеддон,
И им не читать нельзя, и читать нельзя,
Вот такая она, поэтическая стезя,
И они спокойно, ровненько, по листку,
Словно им револьвером стукают по виску,
Словно если собьешься, ну слово не то ввернешь,
Им невидимый кто-то под ребра засадит нож,
И они читают, а как же им не читать,
И рука не дрожит, которая держит тетрадь,

А эта девочка, злой подросток на вид,
Она не читает, а сплевывает, дерзит,
Отстраняет ладонью всех, кто там, за стеклом,
И горит за ней то ли Этна, то ли Содом,
А мы, кто снаружи, за этой стеклянной стеной
Глядим на нее - превращаясь в столб соляной.

А один мой друг, читая, что написал, -
Он распахивает пространство, а там вокзал,
Поезда приходят, уходят, толпа гудит.
Он реально поэт, но сущий прозаик на вид.

А другой мой друг - не умеет, ну хоть ты плачь,
Он сплетет что угодно про сон, про смех и про плач,
Но когда он читает - долго ему не стерпеть,
Он срывается, и начинает летать и петь,
И его прихотливые струнные - шелест снов,
Вступают с затакта как продолженье слов.

А я вообще не читаю своих стихов.
Т

Лариса Александровна Литягина. + 30.10.2020

Лариса Александровна Литягина. Мой учитель литературы. 27 школа, и она - в вязаной шали, резкая, хрупкая, яростная и вдохновенная. Странно себе это представить: в литературной школе у нее не было своего кабинета. Мы метались по коридорам, иногда даже после начала урока перетекали куда-то - и она, как Моисей, в той же шали, плещущей вслед за нею. Все мы, кто был вскормлен ею, вспоминаем эту картинку: ЛА сидит на краю стола, завернувшись в шаль, как в крылья. Она была как остров - сплошь из одного утеса. Только вверх, изо всех сил, кто сказал - неуютно? И не должно. Не об этом говори - о тексте. Она распахивала перед нами мир - и вдруг оказывалось, что они, эти, из учебника, - живые, нормальные. Они дружили, враждовали, это была жизнь, пульсация, литература превращалась из мертвых отдельных пиков, забетонированных в том классического произведения+предисловие+примечания в факт жизни. И подразумевалось: в факт твоей жизни, если удостоишься и будешь весел, отважен и смиренен - все три кастальские добродетели. Смирение понималось так: даже свирепствуя в спорах, увлекаясь своим юношеским красноречивым сумасбродством - упаси тебя Господь, говоря о книге, оторваться от текста. Можешь умствовать, можешь проповедовать, можешь высказывать самые дикие и завиральные идеи - но если идет разговор о конкретном произведении - докажи, что умеешь читать то, что написано. Ибо ЛА была прирожденным касталийцем. Она любила задавать больше, чем ты можешь, - и сложнее, чем ты сам знаешь о себе. И когда ты справишься,- не награждать, а принимать как должное. А когда не справишься - не казнить презрением, а... ну ладно, некогда, вперед. А мы учились у нее всему. И в том числе ее великолепной безжалостности. Но ее шаль была как крылья. И насколько же это было для всех нас благословением, даром - передачей огня из рук в руки. Я только сейчас могу хоть чуть-чуть собраться и осознать, что это мой учитель ночью умер от инсульта.
Вечный покой даруй ей, Господи.
И свет вечный да сияет ей.
Покойтесь с миром.
Т

Аше Гарридо. "Книга Дока". Опыт рецензии

39854248-ashe-garrido-kniga-doka

Мой друг написал страшную книгу. По настоящему страшную. Мой друг написал книгу, которую я боюсь читать, но все равно читаю. Вернее, я в нее проваливаюсь, как проваливаются в тяжелый безвыходный кошмар, из которого выплывают – но на самом деле кошмар не кончен, просто открывается другой, еще тяжелее и безнадежнее. Эта книга стоит на моей книжной полке – его подарок. Бесценный – и очень страшный. Иногда я беру ее и открываю, на любой странице, - и проваливаюсь туда снова. Текст смыкается надо мной и не выпускает. Да, есть еще одна проблема. Кроме текста, в пространстве этой книги совершенно нечем дышать. А язык у моего друга прекрасный. Чистый, ритмичный, ничего лишнего – одно удовольствие окунуться в такой языковой поток. Мой друг умеет писать книги - у него их много, одна другой красивее. И есть одна, вот эта. Она страшная. «Книга Дока». Сейчас ее выпустили – в типографии, с цветной картинкой на обложке, с взаправдашним библиографическим индексом, тиражом и продажами. Такая нарядная, радостная, со слоником и аннотацией. В этой аннотации нет ни слова о том, что это за книга. И она, конечно, найдет своих читателей. Или они ее найдут, так, конечно, проще сказать, но на самом деле, полагаю, искать и выбирать будет она. Эта книга. Collapse )
Т

Анданте 2

Мой друг, музыкант и поэт,
В заточении под холмом.
Холм из красного кирпича,
Окружает его глухою стеной,
Вихрем возносится над землёю,
Обычный питерский дом,
А вот… И зараза вьется стеклянной змеёю,
Не даёт ни выйти ему ни войти,
День за месяц. Месяц за год. Год за сто лет.

У моего друга, пока он сидел взаперти,
выросла борода - и поблескивает серебром,
Голос остался прежним
И руки остались прежними.
А глаза растерянно ищут кого-то,
Где-то в прошедшем времени,
В давно прошедшем, но незавершенном,
Словно партия флейты в старинном танце,
Пробивается через брусчатку черничник,
Вход в подъезд заплетают терн и шиповник,
Ежевика ползет с этажа на этаж
В черно-красные стены вбивая колючую плеть…
Как же все это вышло с нами?
Ни выжить, ни умереть…
Ни вырваться, ни спасти…

Мой друг - ни гроша за душой,
Кроме золота чистых нот,
Драгоценных прозрачных слов,
Кроме слитков его мелодий,
Ну что это - ничего…
Мне всю жизнь казалось, что он -
Затерявшийся отрок в холмах,
Том Лермонт, или, может быть, даже,
Молодой Раймондин… Но время идет,
И легенды тают, как в небе над Питером
Медленно тают куранты,
Как замирает летящий с Николы Морского звон.
Мой друг - музыкант и поэт,
И преображает даже эти
неподатливые пространства.
И ангелы обоих миров
Приглядывают за ним, как за младшим братом,
Который уснул в дубраве и видит сон...
.
По асфальтовым тротуарам
Божественный август идет,
Словно каменная прозрачная толща
Неотвратимой грозной воды,
Я надеюсь, что флейта твоя его остановит,
Что ангелы устерегут.
Что ты и твой дом избежите беды.
Что Господь спасёт.
Merriam_Daniel__The_Lighthouse__Wallpaper_io6c
Т

Анданте

С некоторых пор, говорит голубка моя,
Я боюсь очень странных вещей.
Продырявленных старых лодок.
Выщербленных кирпичей.
Рассыпанных по полу бусин,
Книг, потоптанных сапогом…
Я приношу ей чаю,
И мы говорим о другом.

Я понимаю про книги. Еще бы мне не понять.
И с бусинами понятно:
поскользнешься - не убежать.
Ну лодки - тоже понятно,
Про потоп мы оба молчим,
Но понятно… понятно про лодки.
Но почему - кирпичи?

Я не спрошу, конечно.
Я лучше поговорю
Про чай, про платья, про кошку,
Про золотую зарю…
Но эта кирпичная груда
Что отяжеляет пейзаж…
Там было что-то другое…
Какое-то вроде строенье…
Не помню… кажется домик…
Наш?