Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Т

Ночь Антония Падуанского

Не оставляй меня в одиночестве,
Пожалуйста, просто побудь со мной.
Возьми меня за руку: ночь приходит,
Заливает комнату темнотой,
Тонут книги мои,
И все инструменты,
И нечем дышать. И вода в стакане
Перестает быть просто водой.

Лилии блещут за тонкой гранью -
При жизни - нет, после смерти - да,
И дальше будут уже неотлучны,
Будто с собой их носил всегда,
Будто дитя на руках улыбалось,
Сидя на книге, в моих объятьях,
Смех его - как в колодце вода.

Слово Твое на землю слетает,
Падает Слово Твое, как снег
Словно шерсть на колючем терне,
Прядки, волокна - то звук, то слог,
Ветер повеет - оно растает,
Каплями станет, сольется с камня -
Речи серебряный ручеек.

Пожалуйста, оставайся со мною.
Душною ночью, могилой слепой,
Камнем безгласным, где след соленый:
Слово сбежало, стало слюдой,
Напоминаньем, сухою блесткой,
Мукой безмолвия, комом в горле…
Не отпускай меня, мой родной.

Просто за руку подержи.
Ибо Ты есть и путь, и жизнь.
Ибо Ты уста отверзаешь
и в сердце вселяешь Свой тихий свет.
Ибо Ты и лишь Ты приходишь
Туда, где я - и надежды нет,
Но Ты приходишь. Ко мне приходишь.
Видишь, мне даже не встать навстречу.
Но Ты, прошу, останься со мной...

download
Т

О времени благоприятном

Один мой друг - он летает кометой
и с неба падает, как звезда.
И вот его заловило где-то
Тупое пластмассовое "никогда".
Он бился в стенки, кричал истошно,
пытался пламенем их прожечь,
ему от запаха стало тошно,
и он решил, что уже не сбечь.

Он надышался горелой массы
и позабыл о сияньи своем.
И вскоре эта тупая пластмасса
стала ему как постылый дом,
Но слышишь - тикает влево-вправо
словно будильник на полке стенной.
Это время идет величаво,
Время благое идет за тобой.

Один мой друг - он в луче родился,
как в рубашке, только в луче.
Он на проталинке серебрился,
То ли подснежник - то ли ручей,
но что-то не так в этом мире сложилось,
и вокруг почему-то асфальт да бетон
и вот от ручья только тень осталась,
Скудная память прошлых времен.

Но дождь проливается капля за каплей,
Шмель летает над мостовой,
Каждая пядь убогой землицы
Вдруг прорастает новой травой,
Снежная туча взорвалась вьюгой,
и небо небесного голубей.
Это время твое приходит,
Время благое идет к тебе...

Как тяжело быть себе же во бремя -
И непрестанно кричать во тьму,
Как тяжело не знать свое время,
А как же его узнать самому,
Думаешь, все уже, все пропало,
Больше не встанешь, кончен бал,
А в это-то время небесный штурман
перекладывает штурвал,

Он знает приливы твоей удачи
и лютые отмели пустоты,
Он знает, что время течет иначе,
чем себе представляешь ты,
И небеса загорятся алым,
станут прозрачными, как алмаз -
и повинуясь его штурвалу,
Время благое хлынет на нас.

Всех, потерянных, оглушенных,
брошенных, запертых в тесноте,
Время благое найдет и прольется
На отмеченной стрелкой нужной черте,
Время благое - живым, не ушедшим,
Мертвым другая сияет звезда.
Время благое не будет прошедшим,
Оно грядущее. Навсегда.
Т

письмо в бутылке

Н. О'Ш., моему несгибаемому другу

...красота этих дней и этих ночей
к нам не сразу, но снизойдет.
мы сидим, как дети в спальне пустой,
и гадаем, кто к нам войдет,
кто войдет, и свет в темноте зажжет,
скажет "что в потемках сидеть?"
А пока, в темноте, — за стенами мир,
тяжко дышит, вскипает пеною дня,
порывается встать и спеть.
ты же тоже слышишь сквозь смутный сон,
как взрастает он, как шумит,
новый мир, и, может быть, дивен он,
но скорее, страшен на вид,
и приветствуют, радостно скаля рты,
эти роды нового дна,
семизвездные рыбы, черви, кроты,
все, кто под — или прямо на,
все, кто выплеснут, илом набил живот,
перепутан, раздавлен, сдох,
все они — свидетели, каждый ждет
мира нового первый вдох.
Слушай песню живых, пенье малых сих,
и литанию мертвых тел.
Новый мир пытается говорить,
но пока что не преуспел.
Слушай, выпрямившись, как свеча в хамсин,
неуклонно сияя красой:
мир встает — адамовой глины кувшин
под горячей Божьей рукой...
Т

Простая песня о главном для моих друзей

Друг мой, это же не тайна, что ты одинок,
что душой ты - кроткий голубь, сердцем нежен как цветок,
что бывают на свете простые слова,
Но ты не знаешь, как осмелиться.

ты собираешься с духом, твердо смотришь в упор,
и вдруг бледнеешь и не можешь продолжать разговор,
а я скажу тебе: пора, это время пришло
и дело вовсе не безделица.

Начни уверенно: я знаю, что все мы умрем,
что пандемия, как вода, проникает в наш дом,
так вот, пока еще мы вместе, пока я живой,
прибавь мне зарплату, начальник!

Я не прошу миллионов, да у нас их и нет,
но мне её не повышали десять гребаных лет,
и я не выжига, не скряга, не транжир и не мот,
а просто жизнь проходит мимо - и скоро вовсе пройдет,
так вот пока она не скрылась за последний поворот,
прибавь мне зарплату, начальник!

И еще скажи, что ты одержим одной мечтой,
и коль тебе не откажут в твоей просьбе простой,
Ты просто купишь укулеле и научишься играть,
а с песней звонкой и веселой будет легче умирать,
Так прибавь мне зарплату, начальник!

Да, у гитары шесть струн, у скрипки нету ладов,
а замутить с контрабасом ты пока что не готов,
а укулеле так доверчиво ластится к рукам,
и ты внезапно понимаешь: я ее не отдам,
Оно мне будет за сестру, за кота и за брата,
и лишь одно нас разделяет - моя смешная зарплата,
так прибавь мне зарплату, начальник!

Я знаю, эти слова родятся в сердце не вдруг,
но награда за решимость - струнный маленький друг,
и если просьбу твою поднимут люди на смех,
для своего укулеле ты навсегда лучше всех,
а значит, смело заходи на уку-леле точка ру,
выбирай инструмент и погружайся в игру,
и пока все скупают гречку, словно разом одурели,
Купи же себе укулеле!

Ты пойдешь из магазина, неся его у груди,
и укулеле прозвенит, что все еще впереди,
что будет лето, и Гаваи, а не будет Гавай,
то не все ль тебе равно, ты типа главное - играй,
теперь ты больше не один, ты с укулеле вдвоем,
а что начальник твой мудак, так фиг с ним, мудаком,
ведь ты играешь как бог, такой дурацкий глупый бог,
и ты теперь всегда при деле!
Укулелисту не нужна ни зарплата, ни жена,
а лишь одно укулеле...
(и ещё) одно укулеле.
(и ещё) другое укулеле,
и еще одно - которое пришлют буквально через неделю...

Так прибавь мне зарплату, начальник!
прибавь мне зарплату, начальник!
прибавь мне зарплату, начальник!
Я куплю укулеле!
(17.03.2020)
Т

Дева Всех Самолетов

Друг мой в небо глядит своё,
даже если идёт по земле.
Друг мой видит небо везде,
а небо теперь закрыто.
Небо - долгое, без краёв,
распростертое над землей,
недоступное ни на шаг,
Небо, свернутое как свиток.
А у друга у моего,
кроме неба, нет ничего.

Сердце моё, я препоручаю тебя
Деве Небесных Дорог,
Госпоже Посадочной Полосы,
Мадонне Всех Самолетов.
Она откроет небо твоё
Хрустальным лёгким ключом.
Всё наладится, друг мой,
Верь мне!
Она - покровительница пилотов.

Друг мой камнем летит на дно.
Тяжелее камня тоска:
Ну послушай, ну что ты несёшь!
Ну хватит, без тебя тошно!
А я знаю, что надо посметь,
стиснуть зубы, перетерпеть -
и тогда голубая твердь
Распахнется - я знаю точно,

Просияет небесный свод,
разбежится ввысь самолет.
Никому не дано закрыть
этот путь золотой и синий.
Друг мой, видишь россыпь внизу
алмазных и алых огней?
Это блещет розарий моей
Мадонны Авиалиний!

Сердце моё, мужество этих дней
в том, чтобы верить ей,
Царице Диспетчерских Служб,
Хранительнице Вертолетов.
Да развеется, словно реверсный след,
тревога твоя и страх.
Я верю, что горький наш мир
В нежных её руках.
В руках моей Госпожи,
Покровительницы пилотов.

90565089_3054661364554776_422525160159969280_o
Т

Молчание

Просто оставьте меня в покое!
Просто в покое оставьте меня.
Там, за его переплетом оконным,
Волнами стелется серый туман,
За пеленой его – нежной, спокойной,
Тихо стираются отблески дня.

Просто оставьте меня в покое,
Там, где настольная лампа горит,
Там, где молчание полнится звуком,
Капля звучанья - молочный опал,
Миг – и нальется, и станет весомой,
И отразится, и задрожит…

Просто оставьте меня в покое,
Милостью явится мне тишина.
В этом покое я буду в покое,
буду покоиться в коконе сна,
словно ничей, пересохший колодец,
чающий слышать журчанье воды,
плеск родника, из глубин, из-под почвы,
тёмные струйки, которые ночью
полнят пустоты и поят сады.

Просто оставьте меня в покое,
Ключ положите в шкатулку на полке,
Дверь затворите – и выйдите в сад.
Видите? Тонкой ажурной стеною
Лозы встают между жизнью и мною,
Розы свивают колючие ветви,
Черною тенью летит виноград,
Дождь моросит, и сквозь волны тумана
Вечер приходит – и в доме напротив
шторы задернуты... окна горят…
Т

Адвент. Вторая свеча

Когда зажигаешь свечу
В адвентском еловом венке,
Любимые наши приходят домой
И тихо сидят в уголке.

Сидят и глядят на огонь
Из теплой и дышащей тьмы.
Они возвращаются каждый Адвент,
Туда, где так любим их мы.

Не в мерзлой грязи ноября,
Не в лае оскаленных псов,
Любимые наши приходят домой
На легкую песнь бубенцов,

На запах смолистых ветвей,
На трепетный отсвет свечи,
Приходят, садятся туда, где темней,
И с нами смеются в ночи.

Горит огонек-мотылек,
Стоит над лиловой свечой.
Я слышу, как тихие руки твои
Ложатся ко мне на плечо.

Не бойся, я не обернусь,
Ну здравствуй, мой гость дорогой!
Еще две свечи – и грядет Рождество,
И мы его встретим с тобой.

Звезда осторожно встаёт.
Кораблик на елке блестит
И все затаилось и радостно ждёт
Того, кто уже на пути.

shutterstock_251257738-2-800x600
Т

Картинки с выставки

Модест Петрович Мусоргский
На выставку пошел.
И все бы было правильно,
и все бы хорошо,
Но то-то и оно-то, что
пошел он не один,
А увязался с ним его
приятель Бородин.

А Бородин был химиком,
И очень неплохим,
Он разбирался в музыке,
Но все же был и хим,
И хим, и хим, и химиком,
И у него с собой
Всегда была бутылочка
с особой кислотой.

Идут они по выставке,
По выставке картин.
Сперва, конечно, Мусоргский,
А сзади Бородин.
Идет себе с бутылочкой,
Вразвалку, как матрос,
Пролог из «Князя Игоря»
Мурлыкает под нос.

А Мусоргский, а Мусоргский,
идет себе едва,
У Мусоргского кружится
чего-то голова,
И краски очень яркие,
И музыка вдали,
И гномики зловещие
Шныряют у земли,
А он такой огромный
И ходит между них
Не то на пять четвертых,
Не то на шесть четвертых
Не то на три вторых.

А Бородин все пшикает,
И каждый новый пшик
Как будто в катакомбах
Чихает проводник,
ползут волы с телегою,
гудит невнятный хор.
То в си мажор, то в фа мажор,
То в соль диез минор.

Идет Модест по выставке,
превозмогая страх.
На стенках разгораются
гнилушки в черепах!
Скорлупки мимо бегают
На тоненьких ногах
И с мертвыми на мертвых
Болтают языках.

На бреющем полете
пикирует изба..
И тут увидел Бородин,
Что дело-то труба.
Что с дозами ошибся
И вообще переборщил.
Ну, в общем, он товарища
Насилу дотащил.

Три дня потом Модесту
Оралось по ночам.
Он записал все нотами
И показал врачам.
А доктор был трепливый,
А газетчик был нахал.
И до сих пор все думают,
Что Мусоргский бухал.

А он бухал не более,
Чем весь другой народ,
И с водки так не вставит,
Вообще другой приход.
И вот мораль истории:
Когда идешь в музей,
Бери экскурсовода,
а не таких друзей.

Бери экскурсовода...
В (...!) таких друзей.
Т

Греческая колыбельная

Над островом, на котором
Рассвет простирает крылья,
Чайки кричат, кричат день и ночь,
И волна рассыпается пылью,
Стеклянною пылью и белою пеной,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там небо синее и ярче сапфира,
И храм, словно сахар, на сколах искрится,
Где древние боги пьют вина из чаши,
И чаша сияет, как древнее солнце,
Из золота белого сковано солнце,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там белое, синее и золотое,
И небо рассветное – розовоперсто,
И кряжистой тенью – старуха-олива,
И ветер звенит, как струна на рассвете,
Насмешливый ветер, танцующий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Там гордо танцуют и радостно дышат,
Там руки взметают в едином порыве,
Там кольца блестящие и ожерелья,
Там помнят, как нимфы бегут на восходе,
Спасаясь лукаво от мнимой охоты,
И в воды ручьев забегают, босые,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

Однажды останется только сиянье,
И только рассвет над предутренним морем,
И только сиринги заливистый посвист,
И только прилежный напев Филомелы,
Что бьется ручьем над серебряной рощей,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!

А кровь твоя станет пурпуровой нитью
И ляжет на камни мотком драгоценным,
А сердце твоё встрепенется и вспыхнет,
а в сердце твоем запоёт Филомела,
И все обновится, и прежним не будет,
Останутся только седые оливы,
И синее небо, и пляшущий ветер,
Ио-ио-слушай меня, о, слушай меня!
Т

Морской самайн

Псы в эту ночь ушли удивительно рано.
Вообще-то еще две недели до полной луны,
Я понимаю:
Не летать, когда небо отперто, попросту странно,
Недоброй охоты вам, твари с той стороны.

Двор неблагой во всей красе выступает,
Серый туман, красные всполохи, иней и ломкий лёд.
Мох под ногами
Темные воды болота сквозь мох следы заполняют,
Не вынешь, не высушишь, могут, правда, и вылакать…
Ну уж тут как пойдет

Я с другой стороны. Тут другое и все по-другому.
Я гляжу, как безногий глядит в открытую дверь.
Я вижу, как мой побратим выходит из дома,
Запирает квартиру, на плечи вскидывает рюкзак, поправляет свои инструменты,
На поезд бы не опоздать теперь…

Я с другой стороны. Я слышу, как там, в деревянном зале
Поют, и смеются, и пиво разносят, и жарят хлеб с чесноком…
Я слышу вас, вижу вас. Каждый отзвук меня и ласкает, и ранит,
Как бархат, увитый вкруг старой стали…
А впрочем – чего и ждать…
Я люблю свой случайный дом.

Через две недели вспыхнет Луна над сумрачными полями
Волн, глубоких и тихих.
Кто знает, глядишь и войду.
Тут все по-другому. Тут и смерть по-другому, как объяснить, не знаю,
У меня порой пропадают слова.
Не беда. Будет нужно – найду…

Здесь другой отсчет – и боги другого племени,
Я уже узнаю их, когда мимо них прохожу, раскланиваюсь на бегу.
А вот как, пожалуй…
В память о черном Самайне, я подарю Гекате и Матери Черной Кибеле
Гекатомбу, достойную места и времени,
Знак вежливости от чужака,
Сожгу пустое яйцо деревянное на пустынном морском берегу.

И плеснув на песок вина из глиняной чашки,
Зачерпнув из моря предзимнего,
Буду пить в вашу честь, мои дорогие,
Поименно, как и всегда…
Холм засияет. Самайн приблизится.
Над морем встанет предивная,
Золотая, приветная, трепетная звезда.