Учителей своих вспоминать дело настолько теплое, как четки гладить.
У нас школа такая была. 27 литературно-историческая. Там были три моих Учителя. Лариса Анатольевна Литягина, филолог-русист, Елена Даниловна, филолог -- английский, и Александр Лернер, физика-астрономия-информатика. Все трое вместе и каждый в отдельности спокойненько выбили у меня почву из под ног и сорвали крышу. Позже я обнаружила, что они как-то между делом то, что держалось на ДСП, заменили деревом гофер. А в  школе N 321 тоже были Учителя, тут мне всю жизнь везло. По молодости и глупости я не въезжала, почему это мою 321 школу звали синагогой. Ну да, здание старое,  так у нас еще брат Пушкина Лева учился,  а Кюхля преподавал. Ну все-таки  бывшая 1 гимназия.  Кстати, обычная такая школа, придворная, на тихой улочке и даже без памятной доски. Да, у многих учителей имена редкие. Элеанора Давыдовна, Розалия Наумовна. Фира Морисовна, опять же. Ну и что? Теперь понимаю, что школа-то была в некотором роде паноптикумом антиков, заповедником гоблинов. Теперь, не тогда.

Михаил Исаакович, историк

, старый, неизлечимо больной человечек с совершенно крезовыми повадками. Некоторые его поступки для меня до сих пор остаются загадкой. Но историю он в меня вогнал стальным стержнем. Четвертый класс, сами понимаете, какие там детишки, раздолбаи и мелкота. Строимся перед первым у него уроком в шеренги ровно, чтобы войти в класс. Мальчики отдельно, девочки отдельно.  Понятно, вопли-сопли, дурацкие подначки, с привычной наглостью маленьких засранцев вваливаемся в кабинет. И тут маленький Михаил Исаакович с грохотом вышвыривает нас из класса со следующей телегой: "Кабинет истории - это храм, и вы должны входить сюда, как в храм!" Ни один из нас, конечно, в храм ни разу в жизни на те поры не входил. Но охуели все. И вошли уже на цыпочках. Он без скидок на возраст и лопоухость объяснил нам, пятиклашкам, что государство есть аппарат насилия, что такое рабовладение и каково оно на самом деле. Иногда ел на уроке какую-то овсяную кашу, пока мы писали самостоятельные работы, старый желчный диабетик. Через год он был вынужден сократить нагрузки, оно и понятно. Когда в 6 классе мы попали к вываренной плоской дуре, она пыталась нас переучить, чтобы мы опять стали нормальными школьниками. Идиотка. В ее кабинет мы не входили, как в храм. Но и историей  там не пахло. История пахла овсяной кашей, старыми пепельницами, пыльной бумагой и была охуительной.

Нелли Анатольевна, филолог.

Она тоже вела нас совсем недолго, и тоже из-за здоровья. Самый острый момент, который помню намертво. Проходим "Дубровского". Та милая сцена, когда "псари вводят в Божию церковь собак! Собаки по церкви бегают!" Отбирают, короче, имение у старого Дубровского. Вопрос: и при чем тут церковь и собаки. Умные мы начинаем строить версии. Мы уже круты, нам по плечу разгадывания всяких Высоких символов и прочей Культуры. Телеги катятся одна другой смачнее. Нелли Анатольевна слушает нас долго и печально, а потом говорит: дети, да вы что! Он же просто с ума сошел. В классе стояла мертвая тишина. Такой поворот дела оказался для нас неожиданным.
Ее дочь Таня переболела менингитом. Тем самым, после которого или умирают, или... Умерла она позже. Все девчонки нашего класса ревели в голос, когда узнали о Таниной смерти. Впрочем, девчонки всегда так.

Розалия Наумовна, географ.

Роскошная, высокая, царственная дама, настоящая ландграфиня. Ее одежда смотрелась на ней как парадный мундир, а походка!.. Она не просто плыла во всем блеске своей крутобедрости, важная, как  каравелла, она шествовала с таким видом, как будто перед ногами у ней сами собой раскатываются персидские ковры, а ей пофиг. Графиней ее и звали. Не "географичка", а "географиня". Это на фоне всяческих "физручек", "матеш" и "химоз". Однажды я как-то брякнула Татьяне Васильевне, что не представляю РН перед кастрюлей с макаронами или над тазиком с бельем. Ну не вяжется - и все тут! "О-хо, -- говорит мне ТВ с видом завзятого заговорщика, -- это ты еще с ней на рынок не ходила! Как Роза торгуется! Ее весь Кузнечный боится!" Теперь-то что, дело прошлое. Теперь Розалия Наумовна проплывает по стогнам Израиля, и ее прекрасную голову царицы Савской овевают жаркие ветра пустынь. Полагаю, что торгуется она и на иврите с таким же искусством. Вот на что бы мне хотелось посмотреть!

Татьяна Васильевна, музыка.

Конечно, мы пели хором. Еще бы не петь, когда обязаны! И пели всякую хуйню по разнарядке про пионерскую дружбу честну, и крепку, и верну. И лайяй, а как же! А в перерывах между хуйней -- под старинный рояль с тем же усердием -- "Надежда, я вернусь тогда...". А еще нам целенаправленно срывали крышу, когда после некоторой вводной гасили свет и обрушивали на бедные наши буратиньи головушки целые каскады Моцарта или Вивальди. Позже -- Скрябина. Потом -- Дебюсси. И просили: записывайте все, что в голову приходит. Когда добрые олдовые учили пионеров медитации (ой, а что это значит, "медитация"? Сейчас расскажу, это когда ты делаешь так...), я получала искреннее просветление, охуевая по новой с тех еще наших уроков музыки. Пятница, четвертый урок, перед инглишом, после матеши. Такова, друзья мои, была Татьяна Васильевна Коробкова, краса и гордость кабинета музыки, что на первом этаже около столовки. Она же рассказывала нам иногда на уроке сказки. Когда, видимо, не было нужды в "пионерской дружбе", Татьяна Васильевна рассказывала нам, гоблинсам, сказки. Про гомункулуса, выведенного в лаборатории и бежавшего оттуда, чтобы стать человеком, но не знавшего о смертных возможностях и хрупкости живых. Про еще разное другое. Знать бы ключ к той двери в моей голове, за которой они спрятаны, эти сказки. Ничего уже не помню, кроме великого чуда: это было дико не похоже на то, что окружало. Шехерезадой она была той еще: звонок всегда звенел на середине сказки. Правда ни разу не было, чтобы мы вернулись к прежней. Как ни просили, как-то все отмалчивалась или отмахивалась. Когда я однажды, просто проходя мимо старой своей школы, не удержалась и зашла, она, просияв, обняла меня: "Хыппи пришла! Ой, хиппочка!". Консерваторское образование, красивейшее сопрано в гулком коридоре мячиком от всех стен. Краснея от тайной гордости и ощущая себя Культурно-Значимой Единицей, даю ТВ свою кассету. Сейчас, сейчас, ахнут, преклонятся, портрет с надписью, "ах, Татьяна Васильевна, полно, моя гениальность -- это Ваша заслуга, автограф? конечно..."! Послушала. "Да, детка, петь ты не умеешь категорически. Впрочем, это другое". Я приглашала ее на наши сейшена. Она честно хотела, но не смогла. Что-то там было неладно, не то с собакой, не то еще с чем-то. Жаль. Но вдруг, еще сложится.

Нелли-антиучитель.

И, наконец, последний из плеяды моих учителей школы N 321. Конечно, по законам жанра, это была русичка. Конечно, ее тоже звали Нелли. Только боготворимая мною Нелли Анатольевна была высокой, худой и светлой, а эта - низенькой, плотной и густо крашеной в черноту. В черном шерстяном костюмчике типа "учительница первая моя, она же и последняя".  Долгое время этот Божий омоним воспринимался мною как кощунство. Она не смела носить имя моего любимого учителя! Отчества в упор не помню. Борисовна? Михайловна? Первый раз тогда я столкнулась с вещью, для меня непостижимой: учитель может ненавидеть школьника. Примеры обратного -- сплошь да рядом, у нас это просто, но так! Меня собирались оставлять на второй год, выгоняли из класса, загоняли в класс, шпыняли, как Золушку. Надо отдать должное бедной Нелли: я была гадкой и непотопляемой. "В последний раз"  под честное слово мамы меня впускали в класс - и я тут же устраивала очередной безобразный скандал, радостно доказывая, что Чацкий сам урод, Пушкин не был атеистом, а черными чернилами противу синей шариковой ручки писать можно и должно. Задавали вопрос. Класс молчал, притом не из гражданского пафоса, а просто молчал. Как парта. Молчание продолжалось минут пять. Опрос давал мало что. Дольше не замечать поднятую руку было невозможно. Под конец у меня было потом и кровью выбитое право заниматься на уроке лит-ры любой хуйней, только не вмешиваться. За нашими стычками наблюдала вся параллель восьмых. Полагаю, делали ставки. Думаю, что под конец мое имя действовало на бедную женщину, кстати, ни в чем не виноватую, как уксус на соду.  Но, в конце концов, все кончается, и в 9-й класс я уже перешла в другую школу, к вящему нашему обоюдному облегчению. Впрочем, последний урок мне преподала именно Нелли. Когда она, случайно встретив меня в школе, спросила, куда я поступила и кем хочу стать, я в бесстыдной жестокости первокурсника прошипела, что пошла в Герцовник, чтобы было поменьше таких учителей, как она. Сказала и пожалела.Потому что говорила это всевластной тупой суке, ни хуя не вдупляющей в Великую Словесность, Человеку в Футляре, нах, а слушала меня стареющая несчастливая и некрасивая женщина с копеечной зарплатой, усталая до одури, не могущая себе купить новый костюм, потому что сыну на ботинки не хватает. И она мне ничего не сказала, просто дернула плечами, как-то криво улыбнулась и пошла к себе в кабинет, шаркая раздолбанными лодочками. Наверное, именно тогда детство-то мое золотое и кончилось, сразу и нахуй. Простите меня, Нелли... Отчество все равно не помню, и пытаться нефиг Спасибо вам, мои учителя.