Сумароков. Циническая свирель
Дорогая 
lubelia, позволь еще раз прикрыться твоим именем и вывесить эту статью. Без сомнения, ничего нового в ней нет но не пропадать ж
е добру)))
Герб рода Сумароковых
---------
14 ноября 1717 года, 300 лет назад, в семье Петра Панкратьевича Сумарокова, дворянина и кавалера, родился мальчик, названный Александром. Судьба его будет нелегка – он узнает и взлеты, и падения, у него будет много врагов – и не меньше поклонников. Современники назовут его гением. Потомки усомнятся в этом. Сам Александр Сумароков до конца своих дней будет уверен, что он лучший российский поэт.
Хоть род Сумароковых был не самым древним и богатым, тем не менее им грех было бы жаловаться. Отец будущего поэта был крестником самого Петра Великого, «на зубок» ребенку император подарил 1000 душ, а потом благосклонно следил за его карьерой – Пётр Сумароков дослужился до полковника, а после отставки по здоровью перешёл в статскую службу. Три его сына (всего детей у Сумароковых было 9) получили хорошее образование – а старших, Василия и Александра, в 1732 году отдали в Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Петербурге. Мальчики Сумароковы попали в первый набор воспитанников. Граф Миних, шеф кадетов, был образцовым директором: лично входил во все хозяйственные мелочи – распекал недобросовестных служителей, мог устроить настоящий разнос, если замечал, например, что свечи в шандалах вставлены криво и кое-как, а печную трубу сложили небрежно. Учеников своих он приучал к порядку, следил за их внешним видом. Корпус недаром называли «Рыцарской академией» – воспитанников учили не только военным наукам, но и танцам, этикету, иностранным языкам. Кадеты Сухопутного шляхетского корпуса были не чужие во дворце, ведь эти юноши должны были стать военной и гражданской русской элитой. Экзамены проходили при императрице, кадеты дежурили во дворце, участвовали в парадах. Кроме того, их задействовали как массовку и кордебалет в театральных и балетных представлениях, столь любимых при дворе Анны Иоанновны – и особенно Елизаветы Петровны. Да и сами кадеты с удовольствием разыгрывали сцены из пьес Расина и Мольера, а однажды в святки своими силами осуществили постановку трагедии Корнеля. Там, в Рыцарской академии, Александр Сумароков сочинил ряд премилых стихотворений – в подражание французской поэзии и в полном соответствии с «Новым и кратким способом к сложению российских стихов» Василия Тредиаковского. Наверняка, юный Саша Сумароков тогда и представить не мог, что впоследствии станет жестоко издеваться над несчастным Василием Кирилловичем и изрядно испортит ему жизнь. Некоторые его стихотворения были положены на музыку – и пользовались популярностью как среди товарищей, так и при дворе. В 1740 году были напечатаны две оды кадета-пииты Александра Сумарокова, воспевающие императрицу Анну – благодетельницу.
Выдержав выпускные экзамены, Александр, новоиспеченный поручик, был определен адьютантом к вице-канцлеру М. Головкину – практически первому человеку в стране. А когда через год случился дворцовый переворот – и на императорский трон воссела решительная «дщерь Петрова», Головкин едва не взошел на плаху. Смертный приговор был заменен ссылкой – и всесильный вельможа в ноябре отправился в Сибирь, имея всего состояния – овчинный тулуп и 22 рубля денег. За что такая немилость? За то, что настоятельно советовал правительнице Анне Леопольдовне заточить мятежную Елисавет Петровну в монастырь, – и Елизавета не простила ему этого никогда. Молодой адъютант никак не пострадал в этой игре престолов, наоборот: был повышен в чине и взят в свиту графа А. Г. Разумовского (между прочим – тайного супруга Елизаветы). Служба графу Разумовскому предоставляла Сумарокову ряд неограниченных возможностей проявить себя при дворе. Разумеется, он был хорошо знаком государыне – в том числе и как литератор, в первую очередь – драматург. Сумароков написал ряд трагедий и комедий – и по праву считается «отцом российкого театра». Пушкин, более чем прохладно относившийся к Сумарокову, назовет его «слабое дитя чужих уроков» – и вправду, драматургия Сумарокова слишком уж напоминает произведения французских классицистов. Действие его первой трагедии – «Хорев» – происходит в Киеве, но с таким же успехом могло разворачиваться и в Испании, и в Древнем Риме, и в условно-фантастическом государстве. И все же это была русская трагедия – написанная на родном языке, разыгранная русскими актерами. Кстати, вторая трагедия Сумарокова – «Гамлет» – изрядно отличалась от оригинальной пьесы Шекспира. Достаточно сказать, что в финале Гамлет вовсе не умирает на руках Горацио, а побеждает всех своих неприятелей и женится на Офелии. Ученые до сих пор спорят знал ли Сумароков английский или перекладывал свою трагедию с французского перевода. При Екатерине «Гамлета» аккуратно отодвинули в тень: слишком много было нежелательных аллюзий на недавние политические события – а вот цесаревичу Павлу Петровичу пьеса Сумарокова очень нравилась: русского принца, оттесненного от престола, чей отец умер слишком скоропостижно и при странных обстоятельствах, в Европе называли русским Гамлетом.
Впрочем, не только трагедии и комедии дарил России Сумароков. Он писал множество од – по самым разным случаям, сочинял песни, сонеты, басни, эпиграммы и притчи. Его язык был легок, изящен и мелодичен. Пушкин, всегда отдававший безусловное предпочтение Ломоносову, извечному сопернику и оппоненту Сумарокова, все же признавал, что «Сумароков прекрасно знал русский язык (лучше, нежели Ломоносов)». Любовная лирика Сумарокова – то юмористическая, то идиллическая, то почти трагичная – служила школой чувств для целого поколения русских юношей и девушек. Песни, сонеты и т. д. у Сумарокова могли быть и от лица мужчины, и от лица женщины. Один из сонетов Сумарокова написан от лица незамужней женщины, сделавшей аборт – и оплакивающей своего нерождённого ребенка. Такая психологическая точность и смелость при выборе темы произведения была редкостью не то что в XVIII, но и в ХIХ веке.
В 1746 году Сумароков еще более укрепил свое и без того блестящее положение удачным браком: он женился на камер-юнгфрау великой княгини Екатерины Алексеевны, жены наследника престола Петра. Иоганна Христина Балк (по некоторым сведениям – Баллиор) родила Сумарокову двух дочерей – Прасковью (в честь матери поэта) и Екатерину. Слава и известность Сумарокова росли, карьера делалась фактически сама собой, а в 1756 году 39-летний поэт был назначен ни много ни мало – директором «Русского для представления трагедий и комедий театра». Родилась идея профессионального русского театра в Петербурге так. Ученики Сухопутного шляхетского корпуса решили поставить собственными силами пьесу своего прославленного собрата – Сумарокова, Северного Расина, как его называли. Постановка прошла весьма удачно, а еще через некоторое время театр в Шляхетском корпусе стал пользоваться доброй славой. Разумеется, все представления были "закрытыми" - на них могли присутствовать только "свои". Потом уже кадетов приглашали и как массовку во время пышных дворцовых балетов и дивертисментов, юношей с хорошими голосами задействовали в оперных постановках. Но, конечно, ни один из молодых людей, блиставших на школьной сцене, не мог и помыслить в дальнейшем связать свою жизнь с театром - для дворянина это было так же невозможно, как стать куафером или пирожником. Стоило образовать, обучить талантливого актера - как он получал эполеты, а в дальнейшем театр в его жизни становился приятным воспоминанием. Однажды на представление трагедии Сумарокова в Шляхетском корпусе попал один сугубо посторонний человек - представитель ярославской серно-селитряной фабрики, молодой купец Федор Волков. Попал он туда благодаря дружбе с актерами немецкой труппы - а уж тем вход был открыт. Волков, по его собственным словам, "не знал, на земле он или на небе" - и окончательно заболел театром.
Было решено создать свою собственную театральную труппу. Из Ярославля выписали... того самого Волкова со товарищи - воодушевленный увиденным, молодой купец в своем городе собрал команду таких же, как он сам, сумасшедших - и организовал собственный театр. Их привезли в Петербург
В корпусе к тому времени обучались, по специальному распоряжению, молодые ярославские актёры из труппы Фёдора Волкова. «Хорева» ярославцы сыграли при дворе, причем юному актёру Ване Нарыкову, игравшему главную героиню трагедии – княжну Оснельду, императрица лично помогала готовиться к роли, пожаловала для представления платье из личного гардероба и, между прочим, повелела называться Дмитриевским, а не Нарыковым. Во первых, молодой красавчик был очень похож на некоего Дмитриевского, служившего при дворе, а во-вторых Нарыков – фамилия не слишком благозвучная, к сцене не подходящая.
Провинциальным энтузиастам, привезенным в Петербург, не хватало образования и лоска, потому их и отправили в корпус «для необходимого театральным артистам обучения словесности, иностранным языкам и гимнастике». Туда же отправили нескольких потерявших голос придворных певчих. Так было положено начало русской театральной труппе постоянного профессионального театра.
Специальным указом Елизаветы актёрам был отдан дом рядом с Корпусом для обустройства там театра, из казны выделили некоторую сумму на его содержание, а директором назначили А. П. Сумарокова. Естественно, ему же полагалось и обеспечивать театр репертуаром. Он руководил театром по 1761 год, и труд этот оказался каторжным. На Васильевский остров публика добиралась нечасто – даже если и желала, поскольку переправа существовала далеко не всегда. А жители острова не слишком интересовались театром – и не имели лишних денег на билет. Кроме того, средств, выделяемых на постановки, категорически не хватало. В этом смысле французская и итальянская труппы, работавшие в Петербурге, были в несравнимо более выигрышном положении, а русский театр должен был довольствоваться крохами. Наконец театр перевели из-за Невы ближе к центру, но стало ещё тяжелее: играть спектакли приходилось у французов или итальянцев, в дни, когда у них не было своих спектаклей, Сумарокову приходилось решать тысячи разных насущных вопросов, как директору театра, выбивать денег, нанимать музыкантов, договариваться с рекламой, улаживать ссоры и внезапные театральные катастрофы – и еще как-то писать пьесы. Его письма к покровителю и меценату гр. И. Шувалову полны отчаянных жалоб на постоянное безденежье, кроме того Сумароков, чей дурной характер и болезненное самолюбие были известны всему Петербургу, постоянно ссорился со своим непосредственным начальством, завидовал конкурентам, интриговал, обижался и злился. Кроме того, он был из рук вон плохим хозяйственником – жаловался, что и свои-то дела не в силах вести, а тут еще целый театр! Директору полагалось собирать деньги за представление – и раздавать их актёрам, но разве может дворянин заниматься такой унизительной ерундой? Да и денег этих – кот наплакал, публика капризна, расходы возрастают, несколько раз приходилось отменять спектакли, потому что не смогли сшить театральные костюмы. Истеричный и желчный Сумароков не нравился ни коллективу театра, ни начальству, ни сколько-нибудь близкой театру публике: нельзя было предугадать, как отнесется к тебе господин директор, не обругает ли в сердцах. В июне 1761 года Сумароков получил отставку с сохранением жалования – и, кажется, ко взаимной радости.
При этом театр – вовсе не единственный проект, Сумарокова. В 1759 году он затеял выпускать журнал «Трудолюбивые пчелы». Это был практически первый частный журнал – с художественными произведениями, статьями и обзорами. Но продержался он не более года – и принес своему издателю лишь новые финансовые бреши и душевные терзания.
Неуживчивость, язвительность Сумарокова заставили его насмерть поругаться с Ломоносовым: Сумароков желал войти в Академию и полагал, что его талант и заслуги перед отечеством – вполне достаточная для этого причина. Ломоносов с этим не соглашался. Кроме того, Сумароков был должен Академии весьма круглую сумму за печать своих произведений в ее типографии. Денег этих отдавать он не хотел – и не собирался. Сумароков обвинял Ломоносова во всех смертных грехах, всем рассказывал, как безбожно грабит его Академия, подстрекаемая Ломоносовым, какие ужасные проценты ему начислила ¬– хотя ни о каких процентах речь не шла. (К слову сказать – этих денег Академия так и не увидела, а Екатерина II простила Сумарокову старый долг – и впредь велела печатать труды Сумарокова бесплатно). Вражду к себе Сумароков объяснял просто: «Оный Ломоносов, может быть, принял дерзновение делать таковые на меня нападения оттого, что он часто от пьянства сходит с ума». Трезвенником и смиренником Михаил Васильевич и вправду не был, но свидетели вспоминали, что зачастую зачинщиком в перепалках выступал сам Сумароков со своими «бешеными выходками» (без уточнений). Очевидно, в битве за первенство на российском Парнасе все средства казались Сумарокову хороши. Ни одной ошибки, ни одного промаха не спускал он Ломоносову – саркастически осмеивал «академического мужика», поносил в статьях и в эпиграммах (за что, собственно, и не мог простить Сумарокова Пушкин*). Тредиаковского, чьим стихам сам же подражал в отрочестве, Сумароков уничтожил, сделав посмешищем в глазах двора, выведя его в паре уморительных комедий и доведя дело до того, что старый поэт рта не мог открыть, чтобы не вызвать насмешек. Известен случай, когда у Тредиаковского наотрез отказывались брать статью в журнал – а когда по просьбе Василия Кирилловича ту же самую статью принес как свою его коллега, тот же редактор прочел и расхвалил текст. Сумароков и вправду мог быть очень неприятным – и вполне можно поверить Ломоносову, сказавшему о своем лютом враге: «Зла ему не желаю. Мстить за обиды и не думаю. И только у господа прошу, чтоб мне с ним не знаться». Как все это сочеталось с глубоким лиризмом и прекрасными, проникновенными стихами – бог весть.
Среди трёх наиболее славных поэтов XVIII века – Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова – лишь Александр Петрович принадлежал к дворянству по рождению, хотя Ломоносов в конце жизни получил дворянство и даже был помещиком. Неудивительно, что именно для Сумарокова было актуальным дворянское сознание, отстаивание приоритета дворянства, его ведущая роль. Осознание собственного благородства, избранности, высокого положения – как члена старинного рода, как офицера, как славного российского поэта и драматурга, которого знают и ценят в Европе, о котором благосклонно откликнулся сам Вольтер, подхлестывало Сумарокова, заставляло искать подтверждение собственной значимости в глазах общественности. А реальность была неутешительной. Денег вечно не хватало – несмотря на солидное жалование, подарки от Разумовского. Все куда-то уходило сквозь пальцы. Сумароков делал долги – их надо было платить, платить было нечем. Он стремился давать благие поучения и советы – в них не было особой нужды. Он ратовал за просвещенное дворянство, как и полагалось литератору эпохи Просвещения, но даже Екатерине II, расположенной к Северному Расину постепенно опостылели поучения – а еще больше непрекращающийся поток ябед, жалоб и дерзостей. Выведенная из терпения, она посоветовала поэту не ввязываться в разного рода разбирательства, а сохранять «спокойствие духа для сочинения, и мне всегда приятнее будет видеть представление страстей в ваших драмах, нежели читать их в письмах». Правда и то, что Сумароков ни в чем не знал меры и просто не умел вовремя остановиться. Хотя его баловали, закрывали глаза на многое, сам он постоянно страдал – и обрушивался то на бюрократов-«подъячих», ненавистное «крапивное семя», то на жестокую судьбу, то на человеческие пороки – сам при этом отнюдь не будучи ангелом. Чудесна, например, история написания "Хора к превратному свету" и "Другого хора к превратному свету" (по синицу и собаку). Сумароков принимал участие в подготовке грандиозного маскарада "Торжествующая Минерва", задуманного и проведенного Ф. Волковым. По замыслу Волкова «маскарад сей имел собственной целью своею осмеяние всех обыкновеннейших между людьми пороков, а особливо мздоимных судей, игроков, мотов, пьяниц и распутных, и торжество над ними наук и добродетели: почему и назван он был «Торжествующей Минервою»** "Живые картины" и аллегории сопровождались хорами, текст для которых писал Сумароков. В общем, "Синицу" ему что называется зарубили по цензурным соображениям, решив, что, пожалуй, нехорошо выходит. Ну как-то не для праздника и за державу обидно. Вспылив, Сумароков написал другой вариант - про собаку, которая "сатиры петь не смеет", а лучше на пороки полает. И дальше действительно псица лает на пороки: "хам-хам-хам-хам" на пару страниц. Догадайся, мол, сама. Для флэш-моба это бы годилось, но для государственного просветительного мероприятия XVIII века, как хотите, было слишком. Впрочем, отдельные ученые считают, что "Другой хор ко превратному свету" с революционно настроенной синичкой писал отнюдь не Сумароков. Уж очень не согласуется его мнение, высказанное им неоднократно, с отдельными положениями в тексте. Сумароков и в жизни не думал как-то оспаривать крепостное право, и то, например, что "за морем людьми не торгуют", его никак бы не могло воодушевить. А вот Федора Волкова - могло. Ему и приписывают авторство данного текста.
Репутация Сумарокова в обществе постепенно стала более чем сомнительной. Про его гневливость, обостренную мнительность и постоянное попадание в смешное положение рассказывали анекдоты. C ним по возможности старались не иметь дел. Его жена, Иоганна Христина, разъехалась с ним, не в силах терпеть его вздорного нрава – и двоеженства: Сумароков в открытую завел отношения с 15-летней девочкой Верой, своей крепостной, дочерью собственного кучера. Сумароков пытался представить ситуацию так, чтобы сочувствие общества было на его стороне, – и при этом всячески третировал бывшую супругу до конца ее жизни: распространял про нее слухи, скандалил под окнами ее дома, тайком подсылал к ней слуг с оскорбительными письмами – и жаловался, как дорого стоит ему содержание уехавшей от него супруги и дочек***. От новой пассии у него тоже были дети – сын и дочь. Еще худший скандал разгорелся после смерти отца в 1766 году. Сумароков рассорился с родней, затеял настоящую войну с мужем сестрицы, оскорбил мать – он рассчитывал на существенно большую долю в наследстве. Его непочтительное поведение по отношению к старушке-матери вызвало гнев в Петербурге, пришлось официально извиняться перед родительницей. Разумеется, проповеди и нравоучения человека, о делах которого было известно всем, стоили очень недорого. Он переехал в Москву из холодного Петербурга – Екатерина выделила ему очень внушительную сумму на переезд. Его брак с крепостной супругой был зарегистрирован после смерти Иоанны-Христины, дети, прижитые от этого союза, получили дворянство и были «привенчаны», но Сумароков и тут не успокоился – сразу же по водворении своём в Москву он страшно поссорился с московским главнокомандующим Салтыковым. Сумароков отменил премьеру своей новой трагедии – потому что ведущая актриса была не в состоянии играть – от похмелья, как говорили злые языки. Салтыков театралом совершенно не был, но его родственницы-дамы – были, и они взмолились, чтобы их не лишали зрелища. Спектакль состоялся – и провалился: главной героине было не до декламаций, все поехало и рассыпалось. Сумароков был страшно взбешен – но на московскую публику пенять не имело смысла, с актрисой ссориться – себе дороже, так что главным виновником провала оказался Салтыков. Екатерина, которой уже до смерти надоели потоки жалоб от вечно обиженного Сумарокова, решительно приняла на сей раз сторону старого вельможи – все же 72 года, для XVIII века возраст более чем почтенный. Такого человека явно не стоило трогать. Стал широко известен ее комментарий: «Сумароков без ума есть и будет». Москва ликовала: настоящая комедия разыгрывалась за пределами театра, ответ императрицы Сумарокову ходил по рукам. Родственники язвили, друзей практически не осталось, близких людей, в беседе с которыми можно было бы отвести душу, – тоже, поэт начал пить. Современники вспоминали, как постаревший и опустившийся Александр Петрович с важным видом переходил улицу, направляясь в питейное заведение – в домашнем нечистом шлафроке и с муаровой орденской лентой через плечо. Активизировались его заимодавцы – особенно жестко повел себя известный богач П. Демидов, который никак не желал простить Сумарокову долг в 2000 рублей, а требовал наложить арест на дом поэта в Москве. Демидов никак не походил на Академию – и не собирался ждать десятилетиями, и хотя Екатерина и Потемкин пришли на помощь, все это очень и очень травмировало и без того склонного к депрессиям и наследственной «гипохондрии», издерганного Сумарокова. Кстати, нервное расстройство, а то и прямое сумасшествие нет-нет да и помечало Сумароковых. Отец поэта был самым настоящим угрюмым неврастеником, племянник - сошел с ума. У самого Александра Петровича был нервный тик - дергался глаз, отчего его за спиною называли "мигуном".
...Слаба отрада мне, что слава не увянет,
Которой никогда тень чувствовать не станет.
Какая нужда мне в уме,
Коль только сухари таскаю я в суме?
На что писателя отличного мне честь,
Коль нечего ни пить, ни есть?
1 мая 1777 г. скончалась его супруга – Вера. По его же собственным словам, Сумароков «плакал беспрерывно двенадцать недель» - но при этом уже 20 мая в консисторию была подана бумага, в которой дворянин и действительный статский советник Александр Сумароков испрашивал позволения… вступить в брак с племянницей своей жены – крепостной Екатериной. Тут уже не выдержала мать поэта. Вдова действительного тайного советника и кавалера Петра Панкратьева Сумарокова Прасковья Иванова подала прошение, в котором писала следующее: «Уведомилась я, что сумасшедший и пьяной сын мой, овдовевший сего мая 1-го дня, вздумал паки жениться на рабе своей девке Катерине, а как ему от роду 60-й год, к тому ж имеет от первого брака двух дочерей, а от другого – до венца рожденных дочь и сына малолетных. Он же по беспрестанному его пьянству довел себя до такого состояния, что и ходить не может и совсем в безумстве». Мать, беспокоясь столько о сыне, на которого давно махнула рукой, сколько о внучках, просила «о запрещении сего брака, который в пагубу оному сыну моему, в посрамление и огорчение мне и всей нашей фамилии, во всеконечное же разорение бедным его дочерям, от первого брака рожденным». Впрочем, прошение осталось без ответа, «поелику оной господин женился уже». В новом браке Сумароков прожил всего 4 месяца – и преставился. По легенде, денег на похороны не было совершенно – и погребение Александра Петровича Сумарокова состоялось на счет московских актеров, не забывших Северного Расина. Так это или нет – уже легенды.
__________
* Собственно, Пушкин разозлился на Сумарокова всерьез - и именно за Ломоносова. Пушкину было всего 17, и Тредиаковского он в этом стихотворении, кстати, тоже не пощадил, но с Сумароковым расправился прямо люто. "Изувековечил" он русского Расина в следующих строках:
Но кто другой, в дыму безумного куренья,
Стоит среди толпы друзей непросвещенья?
Торжественной хвалы к нему несется шум:
Он, он под рифмою попрал и вкус и ум;
Ты ль это, слабое дитя чужих уроков,
Завистливый гордец, холодный Сумароков,
Без силы, без огня, с посредственным умом,
Предрассуждениям обязанный венцом
И с Пинда сброшенный и проклятый Расином?
Ему ли, карлику, тягаться с исполином?
Ему ль оспоривать тот лавровый венец,
В котором возблистал бессмертный наш певец,
Веселье россиян, полунощное диво?..
Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо,
Уж на челе его забвения печать,
Предбудущим векам что мог он передать?
Страшилась грация цинической свирели,
И персты грубые на лире костенели...
("К Жуковскому", 1816 г.)
** Вот как вспоминал этот гигантский маскарад А. Т. Болотов, личность сам по себе преинтереснейшая:«Процессия была превеликая и предлинная: везены были многие и разного рода колесницы и повозки, отчасти на огромных санях, отчасти на колёсах, с сидящими на них многими и разным образом одетыми и что-нибудь особо представляющими людьми, и поющие приличные и для каждого предмета нарочно сочинённые сатирические песни.
Перед каждой такою раскрашенною, распещренною и раззолочённою повозкой, везомую множеством лошадей, шли особые хоры, где разного рода музыкантов, где разнообразно наряженных людей, поющих громогласно другие весёлые и забавные особого рода стихотворения; а инде шли преогромные исполины, а инде удивительные карлы. И всё сие великолепие было так хорошо, украшено так великолепно и богато, и все песни и стихотворения были петы такими приятными голосами, что не инако, как с крайним удовольствием на всё смотреть было можно.
Как шествие всей этой удивительной процессии простиралось из Немецкой слободы по многим большим улицам, то стечение народа, желавшего сие видеть, было превеликое. Все те улицы, по которым имела она своё шествие, напичканы были бесчисленным множеством людей всякого рода; и не только все окны домов наполнены были зрителями благородными, но и все промежутки между оными установлены были многими тысячами людей, стоявших на сделанных нарочно для того подле домов и заборов подмостках. Словом, вся Москва обратилась и собралась на край оной, где простиралось сие маскарадное шествие. И все так оным прельстились, что долгое время не могли сие забавное зрелище позабыть; а песни и голоса оных так всем полюбились, что долгое время и несколько лет сряду увеселялся ими народ, заставливая вновь их петь фабричных, которые употреблены были в помянутые хоры и научены песням оным».
*** "Но разсудите сами: можно ли почесть такого стихотворца за полезнаго обществу, которой и за то, что сочинил несколько хороших трагедий, ненавидит весь человеческой род? стихотворца, в котором правды и справедливости никогда не бывало; которой всю свою жизнь препровел в бешенстве, безпрестанно других клевещет и старается о повреждении их чести; которой бранит тех, кои ему даровали жизнь; которой с женою и с детьми своими разлучился единственно для того, чтобы неистовство свое удовольствовать с презренною своею рабою; которой и теперь сей несчастной жене не дает жить спокойно и в чужом доме: проезжая мимо ея окошек, кричит во все горло, бранит ее безчестными словами, посылает к ней в дом своих служителей, чтобы ее бранили и, написав к ней ругательством наполненное письмо, принуждает своих дочерей, чтоб на оном подписались. А когда ему мнимые ево други то выговаривали, то он клялся страшным образом, что письма и служителей к жене не посылал, хотя при том был. весьма достойной человек, когда она гнусное письмо от него получила. В знак своего оправдания он будет ссылаться на своих дочерей так, как прежде делал. Но может ли дочь уличать в глаза такого бешенаго отца? Можно ли такого стихотворца назвать человеком, обществу полезным, которой, имея 1) 50 лет от роду, толиким гнусным подвержен порокам и котораго разуму и природе с воздержностью добродетель несвойственна? <...>Когда ваша супруга с вами разлучилась, то вы, прося меня, чтобы я поехал к ней с некоторым человеком вместе и уговаривал на то, чтобы с вами помирилась, и клялись такими клятвами, которых я прежде сево и не слыхал, — что будете жить с нею порядочно, что раскаеваетесь во всем и что никогда ни в чем ни малейшаго ей делать не будете безпокойства, я, поверя вашим клятвам, поехал к ней. Но не успел со двора вашего съехать, то вы некоторому человеку сказали, что вы единственно для того меня к своей жене послали с просьбою, чтобы доказать детям, по матери рыдающим, что вы это для них делаете: чтобы они думали, что вы их пользу предпочитаете своей. Потом вы сказали, что, зная заподлинно, что жена ваша с вами не помирится, для того меня к ней послали. Тогда сей человек вам сказал: «А ежели он вашу супругу уговорит и с ней приедет?» — «Я пропал!» тогда вы вскричали: «и кто ее привезет, тот мне вечной злодей!» Вот какая ваша совесть! Вот толь много вами прославляемая честь!" [Письмо неизвестного к А.П. Сумарокову. 1769 г.] / Публ. и коммент. Н.С. Тихонравова // Русская старина, 1884. – Т. 41. - № 3. – С. 609-618.
lubelia, позволь еще раз прикрыться твоим именем и вывесить эту статью. Без сомнения, ничего нового в ней нет но не пропадать же добру)))
Герб рода Сумароковых
---------
14 ноября 1717 года, 300 лет назад, в семье Петра Панкратьевича Сумарокова, дворянина и кавалера, родился мальчик, названный Александром. Судьба его будет нелегка – он узнает и взлеты, и падения, у него будет много врагов – и не меньше поклонников. Современники назовут его гением. Потомки усомнятся в этом. Сам Александр Сумароков до конца своих дней будет уверен, что он лучший российский поэт.
Хоть род Сумароковых был не самым древним и богатым, тем не менее им грех было бы жаловаться. Отец будущего поэта был крестником самого Петра Великого, «на зубок» ребенку император подарил 1000 душ, а потом благосклонно следил за его карьерой – Пётр Сумароков дослужился до полковника, а после отставки по здоровью перешёл в статскую службу. Три его сына (всего детей у Сумароковых было 9) получили хорошее образование – а старших, Василия и Александра, в 1732 году отдали в Сухопутный шляхетский кадетский корпус в Петербурге. Мальчики Сумароковы попали в первый набор воспитанников. Граф Миних, шеф кадетов, был образцовым директором: лично входил во все хозяйственные мелочи – распекал недобросовестных служителей, мог устроить настоящий разнос, если замечал, например, что свечи в шандалах вставлены криво и кое-как, а печную трубу сложили небрежно. Учеников своих он приучал к порядку, следил за их внешним видом. Корпус недаром называли «Рыцарской академией» – воспитанников учили не только военным наукам, но и танцам, этикету, иностранным языкам. Кадеты Сухопутного шляхетского корпуса были не чужие во дворце, ведь эти юноши должны были стать военной и гражданской русской элитой. Экзамены проходили при императрице, кадеты дежурили во дворце, участвовали в парадах. Кроме того, их задействовали как массовку и кордебалет в театральных и балетных представлениях, столь любимых при дворе Анны Иоанновны – и особенно Елизаветы Петровны. Да и сами кадеты с удовольствием разыгрывали сцены из пьес Расина и Мольера, а однажды в святки своими силами осуществили постановку трагедии Корнеля. Там, в Рыцарской академии, Александр Сумароков сочинил ряд премилых стихотворений – в подражание французской поэзии и в полном соответствии с «Новым и кратким способом к сложению российских стихов» Василия Тредиаковского. Наверняка, юный Саша Сумароков тогда и представить не мог, что впоследствии станет жестоко издеваться над несчастным Василием Кирилловичем и изрядно испортит ему жизнь. Некоторые его стихотворения были положены на музыку – и пользовались популярностью как среди товарищей, так и при дворе. В 1740 году были напечатаны две оды кадета-пииты Александра Сумарокова, воспевающие императрицу Анну – благодетельницу.
Выдержав выпускные экзамены, Александр, новоиспеченный поручик, был определен адьютантом к вице-канцлеру М. Головкину – практически первому человеку в стране. А когда через год случился дворцовый переворот – и на императорский трон воссела решительная «дщерь Петрова», Головкин едва не взошел на плаху. Смертный приговор был заменен ссылкой – и всесильный вельможа в ноябре отправился в Сибирь, имея всего состояния – овчинный тулуп и 22 рубля денег. За что такая немилость? За то, что настоятельно советовал правительнице Анне Леопольдовне заточить мятежную Елисавет Петровну в монастырь, – и Елизавета не простила ему этого никогда. Молодой адъютант никак не пострадал в этой игре престолов, наоборот: был повышен в чине и взят в свиту графа А. Г. Разумовского (между прочим – тайного супруга Елизаветы). Служба графу Разумовскому предоставляла Сумарокову ряд неограниченных возможностей проявить себя при дворе. Разумеется, он был хорошо знаком государыне – в том числе и как литератор, в первую очередь – драматург. Сумароков написал ряд трагедий и комедий – и по праву считается «отцом российкого театра». Пушкин, более чем прохладно относившийся к Сумарокову, назовет его «слабое дитя чужих уроков» – и вправду, драматургия Сумарокова слишком уж напоминает произведения французских классицистов. Действие его первой трагедии – «Хорев» – происходит в Киеве, но с таким же успехом могло разворачиваться и в Испании, и в Древнем Риме, и в условно-фантастическом государстве. И все же это была русская трагедия – написанная на родном языке, разыгранная русскими актерами. Кстати, вторая трагедия Сумарокова – «Гамлет» – изрядно отличалась от оригинальной пьесы Шекспира. Достаточно сказать, что в финале Гамлет вовсе не умирает на руках Горацио, а побеждает всех своих неприятелей и женится на Офелии. Ученые до сих пор спорят знал ли Сумароков английский или перекладывал свою трагедию с французского перевода. При Екатерине «Гамлета» аккуратно отодвинули в тень: слишком много было нежелательных аллюзий на недавние политические события – а вот цесаревичу Павлу Петровичу пьеса Сумарокова очень нравилась: русского принца, оттесненного от престола, чей отец умер слишком скоропостижно и при странных обстоятельствах, в Европе называли русским Гамлетом.
Впрочем, не только трагедии и комедии дарил России Сумароков. Он писал множество од – по самым разным случаям, сочинял песни, сонеты, басни, эпиграммы и притчи. Его язык был легок, изящен и мелодичен. Пушкин, всегда отдававший безусловное предпочтение Ломоносову, извечному сопернику и оппоненту Сумарокова, все же признавал, что «Сумароков прекрасно знал русский язык (лучше, нежели Ломоносов)». Любовная лирика Сумарокова – то юмористическая, то идиллическая, то почти трагичная – служила школой чувств для целого поколения русских юношей и девушек. Песни, сонеты и т. д. у Сумарокова могли быть и от лица мужчины, и от лица женщины. Один из сонетов Сумарокова написан от лица незамужней женщины, сделавшей аборт – и оплакивающей своего нерождённого ребенка. Такая психологическая точность и смелость при выборе темы произведения была редкостью не то что в XVIII, но и в ХIХ веке.
В 1746 году Сумароков еще более укрепил свое и без того блестящее положение удачным браком: он женился на камер-юнгфрау великой княгини Екатерины Алексеевны, жены наследника престола Петра. Иоганна Христина Балк (по некоторым сведениям – Баллиор) родила Сумарокову двух дочерей – Прасковью (в честь матери поэта) и Екатерину. Слава и известность Сумарокова росли, карьера делалась фактически сама собой, а в 1756 году 39-летний поэт был назначен ни много ни мало – директором «Русского для представления трагедий и комедий театра». Родилась идея профессионального русского театра в Петербурге так. Ученики Сухопутного шляхетского корпуса решили поставить собственными силами пьесу своего прославленного собрата – Сумарокова, Северного Расина, как его называли. Постановка прошла весьма удачно, а еще через некоторое время театр в Шляхетском корпусе стал пользоваться доброй славой. Разумеется, все представления были "закрытыми" - на них могли присутствовать только "свои". Потом уже кадетов приглашали и как массовку во время пышных дворцовых балетов и дивертисментов, юношей с хорошими голосами задействовали в оперных постановках. Но, конечно, ни один из молодых людей, блиставших на школьной сцене, не мог и помыслить в дальнейшем связать свою жизнь с театром - для дворянина это было так же невозможно, как стать куафером или пирожником. Стоило образовать, обучить талантливого актера - как он получал эполеты, а в дальнейшем театр в его жизни становился приятным воспоминанием. Однажды на представление трагедии Сумарокова в Шляхетском корпусе попал один сугубо посторонний человек - представитель ярославской серно-селитряной фабрики, молодой купец Федор Волков. Попал он туда благодаря дружбе с актерами немецкой труппы - а уж тем вход был открыт. Волков, по его собственным словам, "не знал, на земле он или на небе" - и окончательно заболел театром.
Было решено создать свою собственную театральную труппу. Из Ярославля выписали... того самого Волкова со товарищи - воодушевленный увиденным, молодой купец в своем городе собрал команду таких же, как он сам, сумасшедших - и организовал собственный театр. Их привезли в Петербург
В корпусе к тому времени обучались, по специальному распоряжению, молодые ярославские актёры из труппы Фёдора Волкова. «Хорева» ярославцы сыграли при дворе, причем юному актёру Ване Нарыкову, игравшему главную героиню трагедии – княжну Оснельду, императрица лично помогала готовиться к роли, пожаловала для представления платье из личного гардероба и, между прочим, повелела называться Дмитриевским, а не Нарыковым. Во первых, молодой красавчик был очень похож на некоего Дмитриевского, служившего при дворе, а во-вторых Нарыков – фамилия не слишком благозвучная, к сцене не подходящая.
Провинциальным энтузиастам, привезенным в Петербург, не хватало образования и лоска, потому их и отправили в корпус «для необходимого театральным артистам обучения словесности, иностранным языкам и гимнастике». Туда же отправили нескольких потерявших голос придворных певчих. Так было положено начало русской театральной труппе постоянного профессионального театра.
Специальным указом Елизаветы актёрам был отдан дом рядом с Корпусом для обустройства там театра, из казны выделили некоторую сумму на его содержание, а директором назначили А. П. Сумарокова. Естественно, ему же полагалось и обеспечивать театр репертуаром. Он руководил театром по 1761 год, и труд этот оказался каторжным. На Васильевский остров публика добиралась нечасто – даже если и желала, поскольку переправа существовала далеко не всегда. А жители острова не слишком интересовались театром – и не имели лишних денег на билет. Кроме того, средств, выделяемых на постановки, категорически не хватало. В этом смысле французская и итальянская труппы, работавшие в Петербурге, были в несравнимо более выигрышном положении, а русский театр должен был довольствоваться крохами. Наконец театр перевели из-за Невы ближе к центру, но стало ещё тяжелее: играть спектакли приходилось у французов или итальянцев, в дни, когда у них не было своих спектаклей, Сумарокову приходилось решать тысячи разных насущных вопросов, как директору театра, выбивать денег, нанимать музыкантов, договариваться с рекламой, улаживать ссоры и внезапные театральные катастрофы – и еще как-то писать пьесы. Его письма к покровителю и меценату гр. И. Шувалову полны отчаянных жалоб на постоянное безденежье, кроме того Сумароков, чей дурной характер и болезненное самолюбие были известны всему Петербургу, постоянно ссорился со своим непосредственным начальством, завидовал конкурентам, интриговал, обижался и злился. Кроме того, он был из рук вон плохим хозяйственником – жаловался, что и свои-то дела не в силах вести, а тут еще целый театр! Директору полагалось собирать деньги за представление – и раздавать их актёрам, но разве может дворянин заниматься такой унизительной ерундой? Да и денег этих – кот наплакал, публика капризна, расходы возрастают, несколько раз приходилось отменять спектакли, потому что не смогли сшить театральные костюмы. Истеричный и желчный Сумароков не нравился ни коллективу театра, ни начальству, ни сколько-нибудь близкой театру публике: нельзя было предугадать, как отнесется к тебе господин директор, не обругает ли в сердцах. В июне 1761 года Сумароков получил отставку с сохранением жалования – и, кажется, ко взаимной радости.
При этом театр – вовсе не единственный проект, Сумарокова. В 1759 году он затеял выпускать журнал «Трудолюбивые пчелы». Это был практически первый частный журнал – с художественными произведениями, статьями и обзорами. Но продержался он не более года – и принес своему издателю лишь новые финансовые бреши и душевные терзания.
Неуживчивость, язвительность Сумарокова заставили его насмерть поругаться с Ломоносовым: Сумароков желал войти в Академию и полагал, что его талант и заслуги перед отечеством – вполне достаточная для этого причина. Ломоносов с этим не соглашался. Кроме того, Сумароков был должен Академии весьма круглую сумму за печать своих произведений в ее типографии. Денег этих отдавать он не хотел – и не собирался. Сумароков обвинял Ломоносова во всех смертных грехах, всем рассказывал, как безбожно грабит его Академия, подстрекаемая Ломоносовым, какие ужасные проценты ему начислила ¬– хотя ни о каких процентах речь не шла. (К слову сказать – этих денег Академия так и не увидела, а Екатерина II простила Сумарокову старый долг – и впредь велела печатать труды Сумарокова бесплатно). Вражду к себе Сумароков объяснял просто: «Оный Ломоносов, может быть, принял дерзновение делать таковые на меня нападения оттого, что он часто от пьянства сходит с ума». Трезвенником и смиренником Михаил Васильевич и вправду не был, но свидетели вспоминали, что зачастую зачинщиком в перепалках выступал сам Сумароков со своими «бешеными выходками» (без уточнений). Очевидно, в битве за первенство на российском Парнасе все средства казались Сумарокову хороши. Ни одной ошибки, ни одного промаха не спускал он Ломоносову – саркастически осмеивал «академического мужика», поносил в статьях и в эпиграммах (за что, собственно, и не мог простить Сумарокова Пушкин*). Тредиаковского, чьим стихам сам же подражал в отрочестве, Сумароков уничтожил, сделав посмешищем в глазах двора, выведя его в паре уморительных комедий и доведя дело до того, что старый поэт рта не мог открыть, чтобы не вызвать насмешек. Известен случай, когда у Тредиаковского наотрез отказывались брать статью в журнал – а когда по просьбе Василия Кирилловича ту же самую статью принес как свою его коллега, тот же редактор прочел и расхвалил текст. Сумароков и вправду мог быть очень неприятным – и вполне можно поверить Ломоносову, сказавшему о своем лютом враге: «Зла ему не желаю. Мстить за обиды и не думаю. И только у господа прошу, чтоб мне с ним не знаться». Как все это сочеталось с глубоким лиризмом и прекрасными, проникновенными стихами – бог весть.
Среди трёх наиболее славных поэтов XVIII века – Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова – лишь Александр Петрович принадлежал к дворянству по рождению, хотя Ломоносов в конце жизни получил дворянство и даже был помещиком. Неудивительно, что именно для Сумарокова было актуальным дворянское сознание, отстаивание приоритета дворянства, его ведущая роль. Осознание собственного благородства, избранности, высокого положения – как члена старинного рода, как офицера, как славного российского поэта и драматурга, которого знают и ценят в Европе, о котором благосклонно откликнулся сам Вольтер, подхлестывало Сумарокова, заставляло искать подтверждение собственной значимости в глазах общественности. А реальность была неутешительной. Денег вечно не хватало – несмотря на солидное жалование, подарки от Разумовского. Все куда-то уходило сквозь пальцы. Сумароков делал долги – их надо было платить, платить было нечем. Он стремился давать благие поучения и советы – в них не было особой нужды. Он ратовал за просвещенное дворянство, как и полагалось литератору эпохи Просвещения, но даже Екатерине II, расположенной к Северному Расину постепенно опостылели поучения – а еще больше непрекращающийся поток ябед, жалоб и дерзостей. Выведенная из терпения, она посоветовала поэту не ввязываться в разного рода разбирательства, а сохранять «спокойствие духа для сочинения, и мне всегда приятнее будет видеть представление страстей в ваших драмах, нежели читать их в письмах». Правда и то, что Сумароков ни в чем не знал меры и просто не умел вовремя остановиться. Хотя его баловали, закрывали глаза на многое, сам он постоянно страдал – и обрушивался то на бюрократов-«подъячих», ненавистное «крапивное семя», то на жестокую судьбу, то на человеческие пороки – сам при этом отнюдь не будучи ангелом. Чудесна, например, история написания "Хора к превратному свету" и "Другого хора к превратному свету" (по синицу и собаку). Сумароков принимал участие в подготовке грандиозного маскарада "Торжествующая Минерва", задуманного и проведенного Ф. Волковым. По замыслу Волкова «маскарад сей имел собственной целью своею осмеяние всех обыкновеннейших между людьми пороков, а особливо мздоимных судей, игроков, мотов, пьяниц и распутных, и торжество над ними наук и добродетели: почему и назван он был «Торжествующей Минервою»** "Живые картины" и аллегории сопровождались хорами, текст для которых писал Сумароков. В общем, "Синицу" ему что называется зарубили по цензурным соображениям, решив, что, пожалуй, нехорошо выходит. Ну как-то не для праздника и за державу обидно. Вспылив, Сумароков написал другой вариант - про собаку, которая "сатиры петь не смеет", а лучше на пороки полает. И дальше действительно псица лает на пороки: "хам-хам-хам-хам" на пару страниц. Догадайся, мол, сама. Для флэш-моба это бы годилось, но для государственного просветительного мероприятия XVIII века, как хотите, было слишком. Впрочем, отдельные ученые считают, что "Другой хор ко превратному свету" с революционно настроенной синичкой писал отнюдь не Сумароков. Уж очень не согласуется его мнение, высказанное им неоднократно, с отдельными положениями в тексте. Сумароков и в жизни не думал как-то оспаривать крепостное право, и то, например, что "за морем людьми не торгуют", его никак бы не могло воодушевить. А вот Федора Волкова - могло. Ему и приписывают авторство данного текста.
Репутация Сумарокова в обществе постепенно стала более чем сомнительной. Про его гневливость, обостренную мнительность и постоянное попадание в смешное положение рассказывали анекдоты. C ним по возможности старались не иметь дел. Его жена, Иоганна Христина, разъехалась с ним, не в силах терпеть его вздорного нрава – и двоеженства: Сумароков в открытую завел отношения с 15-летней девочкой Верой, своей крепостной, дочерью собственного кучера. Сумароков пытался представить ситуацию так, чтобы сочувствие общества было на его стороне, – и при этом всячески третировал бывшую супругу до конца ее жизни: распространял про нее слухи, скандалил под окнами ее дома, тайком подсылал к ней слуг с оскорбительными письмами – и жаловался, как дорого стоит ему содержание уехавшей от него супруги и дочек***. От новой пассии у него тоже были дети – сын и дочь. Еще худший скандал разгорелся после смерти отца в 1766 году. Сумароков рассорился с родней, затеял настоящую войну с мужем сестрицы, оскорбил мать – он рассчитывал на существенно большую долю в наследстве. Его непочтительное поведение по отношению к старушке-матери вызвало гнев в Петербурге, пришлось официально извиняться перед родительницей. Разумеется, проповеди и нравоучения человека, о делах которого было известно всем, стоили очень недорого. Он переехал в Москву из холодного Петербурга – Екатерина выделила ему очень внушительную сумму на переезд. Его брак с крепостной супругой был зарегистрирован после смерти Иоанны-Христины, дети, прижитые от этого союза, получили дворянство и были «привенчаны», но Сумароков и тут не успокоился – сразу же по водворении своём в Москву он страшно поссорился с московским главнокомандующим Салтыковым. Сумароков отменил премьеру своей новой трагедии – потому что ведущая актриса была не в состоянии играть – от похмелья, как говорили злые языки. Салтыков театралом совершенно не был, но его родственницы-дамы – были, и они взмолились, чтобы их не лишали зрелища. Спектакль состоялся – и провалился: главной героине было не до декламаций, все поехало и рассыпалось. Сумароков был страшно взбешен – но на московскую публику пенять не имело смысла, с актрисой ссориться – себе дороже, так что главным виновником провала оказался Салтыков. Екатерина, которой уже до смерти надоели потоки жалоб от вечно обиженного Сумарокова, решительно приняла на сей раз сторону старого вельможи – все же 72 года, для XVIII века возраст более чем почтенный. Такого человека явно не стоило трогать. Стал широко известен ее комментарий: «Сумароков без ума есть и будет». Москва ликовала: настоящая комедия разыгрывалась за пределами театра, ответ императрицы Сумарокову ходил по рукам. Родственники язвили, друзей практически не осталось, близких людей, в беседе с которыми можно было бы отвести душу, – тоже, поэт начал пить. Современники вспоминали, как постаревший и опустившийся Александр Петрович с важным видом переходил улицу, направляясь в питейное заведение – в домашнем нечистом шлафроке и с муаровой орденской лентой через плечо. Активизировались его заимодавцы – особенно жестко повел себя известный богач П. Демидов, который никак не желал простить Сумарокову долг в 2000 рублей, а требовал наложить арест на дом поэта в Москве. Демидов никак не походил на Академию – и не собирался ждать десятилетиями, и хотя Екатерина и Потемкин пришли на помощь, все это очень и очень травмировало и без того склонного к депрессиям и наследственной «гипохондрии», издерганного Сумарокова. Кстати, нервное расстройство, а то и прямое сумасшествие нет-нет да и помечало Сумароковых. Отец поэта был самым настоящим угрюмым неврастеником, племянник - сошел с ума. У самого Александра Петровича был нервный тик - дергался глаз, отчего его за спиною называли "мигуном".
...Слаба отрада мне, что слава не увянет,
Которой никогда тень чувствовать не станет.
Какая нужда мне в уме,
Коль только сухари таскаю я в суме?
На что писателя отличного мне честь,
Коль нечего ни пить, ни есть?
1 мая 1777 г. скончалась его супруга – Вера. По его же собственным словам, Сумароков «плакал беспрерывно двенадцать недель» - но при этом уже 20 мая в консисторию была подана бумага, в которой дворянин и действительный статский советник Александр Сумароков испрашивал позволения… вступить в брак с племянницей своей жены – крепостной Екатериной. Тут уже не выдержала мать поэта. Вдова действительного тайного советника и кавалера Петра Панкратьева Сумарокова Прасковья Иванова подала прошение, в котором писала следующее: «Уведомилась я, что сумасшедший и пьяной сын мой, овдовевший сего мая 1-го дня, вздумал паки жениться на рабе своей девке Катерине, а как ему от роду 60-й год, к тому ж имеет от первого брака двух дочерей, а от другого – до венца рожденных дочь и сына малолетных. Он же по беспрестанному его пьянству довел себя до такого состояния, что и ходить не может и совсем в безумстве». Мать, беспокоясь столько о сыне, на которого давно махнула рукой, сколько о внучках, просила «о запрещении сего брака, который в пагубу оному сыну моему, в посрамление и огорчение мне и всей нашей фамилии, во всеконечное же разорение бедным его дочерям, от первого брака рожденным». Впрочем, прошение осталось без ответа, «поелику оной господин женился уже». В новом браке Сумароков прожил всего 4 месяца – и преставился. По легенде, денег на похороны не было совершенно – и погребение Александра Петровича Сумарокова состоялось на счет московских актеров, не забывших Северного Расина. Так это или нет – уже легенды.
__________
* Собственно, Пушкин разозлился на Сумарокова всерьез - и именно за Ломоносова. Пушкину было всего 17, и Тредиаковского он в этом стихотворении, кстати, тоже не пощадил, но с Сумароковым расправился прямо люто. "Изувековечил" он русского Расина в следующих строках:
Но кто другой, в дыму безумного куренья,
Стоит среди толпы друзей непросвещенья?
Торжественной хвалы к нему несется шум:
Он, он под рифмою попрал и вкус и ум;
Ты ль это, слабое дитя чужих уроков,
Завистливый гордец, холодный Сумароков,
Без силы, без огня, с посредственным умом,
Предрассуждениям обязанный венцом
И с Пинда сброшенный и проклятый Расином?
Ему ли, карлику, тягаться с исполином?
Ему ль оспоривать тот лавровый венец,
В котором возблистал бессмертный наш певец,
Веселье россиян, полунощное диво?..
Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо,
Уж на челе его забвения печать,
Предбудущим векам что мог он передать?
Страшилась грация цинической свирели,
И персты грубые на лире костенели...
("К Жуковскому", 1816 г.)
** Вот как вспоминал этот гигантский маскарад А. Т. Болотов, личность сам по себе преинтереснейшая:«Процессия была превеликая и предлинная: везены были многие и разного рода колесницы и повозки, отчасти на огромных санях, отчасти на колёсах, с сидящими на них многими и разным образом одетыми и что-нибудь особо представляющими людьми, и поющие приличные и для каждого предмета нарочно сочинённые сатирические песни.
Перед каждой такою раскрашенною, распещренною и раззолочённою повозкой, везомую множеством лошадей, шли особые хоры, где разного рода музыкантов, где разнообразно наряженных людей, поющих громогласно другие весёлые и забавные особого рода стихотворения; а инде шли преогромные исполины, а инде удивительные карлы. И всё сие великолепие было так хорошо, украшено так великолепно и богато, и все песни и стихотворения были петы такими приятными голосами, что не инако, как с крайним удовольствием на всё смотреть было можно.
Как шествие всей этой удивительной процессии простиралось из Немецкой слободы по многим большим улицам, то стечение народа, желавшего сие видеть, было превеликое. Все те улицы, по которым имела она своё шествие, напичканы были бесчисленным множеством людей всякого рода; и не только все окны домов наполнены были зрителями благородными, но и все промежутки между оными установлены были многими тысячами людей, стоявших на сделанных нарочно для того подле домов и заборов подмостках. Словом, вся Москва обратилась и собралась на край оной, где простиралось сие маскарадное шествие. И все так оным прельстились, что долгое время не могли сие забавное зрелище позабыть; а песни и голоса оных так всем полюбились, что долгое время и несколько лет сряду увеселялся ими народ, заставливая вновь их петь фабричных, которые употреблены были в помянутые хоры и научены песням оным».
*** "Но разсудите сами: можно ли почесть такого стихотворца за полезнаго обществу, которой и за то, что сочинил несколько хороших трагедий, ненавидит весь человеческой род? стихотворца, в котором правды и справедливости никогда не бывало; которой всю свою жизнь препровел в бешенстве, безпрестанно других клевещет и старается о повреждении их чести; которой бранит тех, кои ему даровали жизнь; которой с женою и с детьми своими разлучился единственно для того, чтобы неистовство свое удовольствовать с презренною своею рабою; которой и теперь сей несчастной жене не дает жить спокойно и в чужом доме: проезжая мимо ея окошек, кричит во все горло, бранит ее безчестными словами, посылает к ней в дом своих служителей, чтобы ее бранили и, написав к ней ругательством наполненное письмо, принуждает своих дочерей, чтоб на оном подписались. А когда ему мнимые ево други то выговаривали, то он клялся страшным образом, что письма и служителей к жене не посылал, хотя при том был. весьма достойной человек, когда она гнусное письмо от него получила. В знак своего оправдания он будет ссылаться на своих дочерей так, как прежде делал. Но может ли дочь уличать в глаза такого бешенаго отца? Можно ли такого стихотворца назвать человеком, обществу полезным, которой, имея 1) 50 лет от роду, толиким гнусным подвержен порокам и котораго разуму и природе с воздержностью добродетель несвойственна? <...>Когда ваша супруга с вами разлучилась, то вы, прося меня, чтобы я поехал к ней с некоторым человеком вместе и уговаривал на то, чтобы с вами помирилась, и клялись такими клятвами, которых я прежде сево и не слыхал, — что будете жить с нею порядочно, что раскаеваетесь во всем и что никогда ни в чем ни малейшаго ей делать не будете безпокойства, я, поверя вашим клятвам, поехал к ней. Но не успел со двора вашего съехать, то вы некоторому человеку сказали, что вы единственно для того меня к своей жене послали с просьбою, чтобы доказать детям, по матери рыдающим, что вы это для них делаете: чтобы они думали, что вы их пользу предпочитаете своей. Потом вы сказали, что, зная заподлинно, что жена ваша с вами не помирится, для того меня к ней послали. Тогда сей человек вам сказал: «А ежели он вашу супругу уговорит и с ней приедет?» — «Я пропал!» тогда вы вскричали: «и кто ее привезет, тот мне вечной злодей!» Вот какая ваша совесть! Вот толь много вами прославляемая честь!" [Письмо неизвестного к А.П. Сумарокову. 1769 г.] / Публ. и коммент. Н.С. Тихонравова // Русская старина, 1884. – Т. 41. - № 3. – С. 609-618.