Тикки А. Шельен (tikkey) wrote,
Тикки А. Шельен
tikkey

Categories:

Статья про злохульников прежних дней, или Обидно же...

У меня её редактор не принял. Ну.. Не пропадать же добру. Отдаю в ноосферу) Переводчик Тербервиля - блистательный Гр. Кружков.
------------------
Несколько веков Европа присматривалась – то с удивлением, то с неодобрением, то с восхищением – к странному своему соседу, огромной загадочной стране России, что лежала по соседству – и словно бы за непрозрачной завесой. Кто они такие, эти русские – самые восточные среди европейцев, или самые западные среди азиатов, – этот вопрос поднимался задолго до Киплинга. Европа глядела на Россию, но всегда ли этот взгляд был дружелюбным и адекватным? И всегда ли Россия соглашалась с мнением других о себе?

«Народ сей груб…»


Во времена Иоанна IV иностранцы на Руси встречались, хотя и не слишком часто, но уже достаточно, чтобы оставить документальные подтверждения о своих путешествиях. Эпоха географических открытий была в разгаре. Английские купцы мечтали отыскать северо-восточный путь к Китаю, чтобы торговать с этой «золотой» страной, назло Португалии и Испании, - а судьба занесла их в Россию. Вскоре Англия и Россия стали настолько тесными партнерами, что английским купцам из Московской компании были предоставлены всевозможные льготы, и сотрудничество между двумя странами стало бурно развиваться. Царь Иоанн Васильевич даже думал связать себя узами брака с королевским домом Англии, предложив Елизавете стать его супругой (и деликатно прозондировав почву касаемо возможности политического убежища, если что-то в России пойдёт не так). В 1568 году в Россию приехало посольство из Англии с целью упросить царя Иоана Грозного продлить льготы, ранее выданные английским купцам. Руководил посольством эсквайр Томас Рэндольф – он должен был провести свою линию четко и аккуратно, с одной стороны – не вступать от имени Англии с Иоанном Грозным ни в какие союзы, а с другой – добиться желанных привилегий. Посольству не повезло: англичане добрались до Архангельска – и оказались в безвыходном положении. В Москву их не пускали примерно полгода, они находились практически под домашним арестом.

В это время при дворе Иоанна происходили вещи, которые было негоже показывать посторонним, да еще таким осведомленным, как эсквайр Рэндольф, поскольку в это самое время «учал митрополит Филипп с государем на Москве враждовати опришнине». Расправа над собственным митрополитом, уважаемым народом и известным своей принципиальностью, вряд ли улучшила бы имидж Грозного в глазах послов. Это «семейное», внутреннее дело надлежало решить без посторонних – поэтому посольство томилось в Архангельске до тех пор, пока англичан не пригласили в Москву. Там их обласкали, к обоюдной выгоде уладили все дела, - и посольство отправилось восвояси. Секретарем Рэндольфа был молодой человек, правовед и сочинитель Джордж Тербервиль. Отправился он в поход не только за звонкой монетой (путешествие было хоть и опасное, но выгодное), но и из авантюризма. В самом деле: приключений ему досталось с лихвой, и его очерки о России получили широкую популярность. Своим друзьям он слал письма, где рассказывал всякую всячину о странном крае, где вынужден был проводить месяц за месяцем. Джон Тербервиль получил массу новых впечатлений, а мы… первый отчет о России, написанный в стихах. Из всех писем Тербервиля сохранилось только три, они полны разнообразных сведений о стране. Любопытному молодому англичанину интересно решительно все: и как одеваются русские, и что у них за религия, и как ведут себя мужчины и женщины этой далекой и непонятной страны.

Что ж, то, что он увидел, не делает чести нашим предкам. Во-первых,

Народ сей груб весьма, живет как бы впотьмах,
Лишь Бахусу привержен он, усерден лишь в грехах.
Пианство тут закон, а кружка – старшина,
И самой трезвой голове раз в день она нужна.


Во-вторых, жизнь грубых русских полна самого разнузданного блуда, да такого, что англичанину стало не по себе:

Напившись допьяна, ведет себя, как скот,
Забыв, что дома у печи его супруга ждет,
Распущенный дикарь, он мерзости творит
И тащит отрока в постель, отринув срам и стыд.
Жена, чтоб отомстить, зовет к себе дружка,
И превращается в содом дом честный мужика.


Тербервиль довольно подробно описывает костюмы русских, упоминает, что

Одежды их мрачны, нехороши на вид,
Большая шапка, что торчком на голове стоит,
Зовется Колпаком; а брыжей вовсе нет,
На знатных только воротник случается надет,
Расшитый жемчугом, — Рубаска, говорят.
Рубахи русские длинны, едва ли не до пят,
Поверх рубах — кафтан, пошит на здешний вкус,
Зовется Однорядка он, а вместо бриджей русс
Имеет грубые Портки, замена не красна:
Они без гульфика совсем и сделаны из льна.
У руссов на ногах напялены чулки,
Железом острым на носках подбиты сапоги,
А сверху всех одежд есть Шуба для тепла —
Она пошита из мехов и очень тяжела.


В общем, надо признать, что в целом простой народ не сильно изменился со времен Ивана Грозного. Мужиков, описанных Тербервилем, вполне можно встретить и ныне, выйдя из дома:

Руссин сложеньем толст, у большинства живот
Подобьем грузного мешка свисает наперед.
Лицом они круглы, а цвет лица багров —
Должно быть, это от печей и духоты домов.
А волосы они иль бреют, иль стригут,
Свободных локонов, как мы, никто не носит тут.

Ему показался странным обычай русских женщин злоупотреблять косметикой, зачастую в ущерб чистоплотности, и использовать целую гору притираний и прочих средств. В Англии неумеренный макияж был отличительной чертой проституток. Но со своим уставом в чужой монастырь, как известно, не ходят. В России женщина без косметики скорее бы подверглась общественному порицанию (хотя в белила и румяна входило немало крайне вредных для здоровья соединений – экологически-чистой свеклой и углем из печки состоятельные дамы, конечно, не пользовались). Но суровый протестант Тербервиль, разумеется, осуждал избыточное применение

...румян, белил, помад и дорогих мастей
Для щек немытых, для бровей, для губ и всех частей.
И честная жена (коль можно честных жен
Меж них сыскать) не отстает, хоть людям и смешон
Известки на щеках чуть не в два пальца слой:
Блудница грязь, не поскупясь, замазала сурьмой.
Но те, что половчей, весьма изощрены,
Хоть слой белил на коже их не меньшей толщины,
Так намалеван он хитро, не напоказ,
Что может обмануть легко и самый острый глаз.
Дивился я не раз, какая блажь, Бог весть,
Их нудит лица залеплять, живьем в духовку лезть.


Несмотря на неприязненный тон описания, ученые многое могут почерпнуть из живых, бойких стихотворных «репортажей» Тербервиля: он очень подробно описывает, из чего строятся избы, как русины ездят верхом, как выживают в небывало холодные зимы (не забываем: полгода англичане провели в Архангельске, где сумели сполна оценить настоящие русские морозы). Удовлетворяя любопытство своих адресатов, молодой дипломат в довольно рискованной манере отзывается о религии исследуемой им страны и даже позволяет себе дерзкие намеки на несправедливость государственного устройства, впрочем, сам же себя и обрывает:

О прочем не пишу, остерегусь, увы! —
Чтоб ненароком не сломать пера и головы.
О том, что умолчал, ты догадайся сам,
И так уж много я рискнул доверить сим стихам.


Можно ли доверять неприязненному взгляду Дж. Тербервиля, не сгущает ли он краски? Очевидно, можно, потому что примерно о том же пишут и другие путешественники. Как бы то ни было – это первый отчет такого рода, в качестве путевых заметок, да еще и в стихах. На родине поэта эти письма с севера пользовались популярностью – и за бойкий язык рассказчика, и из-за обилия точных наблюдений.

Слишком много правды

Иная судьба ждала книгу другого английского посланца в Россию – Джайлса Флетчера. Его послали уладить скандал, разгоревшийся из-за не вполне корректного бизнес-поведения одного из английских купцов. Иоанн Грозный к тому времени уже скончался. Но его сыну, Федору Иоанновичу, а особенно – царскому шурину Борису Годунову, Флетчер не понравился; подарки, привезенные им от королевы Елизаветы, русского царя не удовлетворили– и англичанину пришлось уезжать, что называется, не солоно хлебавши.

Будучи честным и добросовестным ученым, он составил подробное, скрупулезное описание Российской державы – занимающее примерно 200 печатных страниц. В 28 главах он подробно разобрал географическое положение России, основы ее экономики, судебную систему, организацию войска, дворцового быта, религиозной жизни московитов. Он поименно перечисляет всех членов государевой Думы, расписывает систему сбора пошлин с населения. Не обошел вниманием ученый и быт знати и простонародья. Хотя посольство Флетчера отделяли от миссии Рэндольфа почти 20 лет, стоит заметить, что реакция обоих англичан на российскую действительность различается немногим. Разве что Флетчер ставил перед собой цель серьезнее, чем желание позабавить приятелей экзотическими наблюдениями. Он составил крайне подробную и нелицеприятную сводку о текущем состоянии России – что видел, то и писал, не приукрашивая действительность. Если Тербервиль не собирался класть голову в пасть льва и не описывал никаких злоупотреблений, просто намекая, что их в этой стране немало, то Флетчер подробно раскрывает схемы «честного отъема денег у населения» знатными боярами – и самим государем.

«Вот как, например, поступал Иван Васильевич, отец нынешнего царя. Он отправил в Пермь за несколькими возами кедрового дерева, зная, что оно там не растет; когда же жители отвечали, что не могут найти такого дерева, то царь велел взыскать с них 12 000 рублей, как будто бы они с намерением его скрывают. В другой раз он послал в Москву добыть ему колпак или меру живых блох для лекарства. Ему отвечали, что этого невозможно исполнить, и если бы даже удалось наловить столько блох, то ими нельзя наполнить меру, оттого что они распрыгаются. За это царь взыскал с них штраф, или выбил из них правежом 7000 рублей.
Подобной же уловкой отнял он у своих бояр 30 000 рублей за то, что, отправившись на охоту за зайцами, не изловил ничего, как будто бы бояре вытравили и перебили всех зайцев, а они (по обыкновению) тотчас обратили этот правеж на мужиков, или простой народ. Как ни странным должен казаться такой забавный способ грабить бедных подданных без основательного повода, но он совершенно согласен со свойствами тамошних царей и с жалким рабством этого несчастного государства. Такие-то и подобные способы употребляют русские цари для обогащения казны своей»
.

Выводы, сделанные Флетчером из всего увиденного, были неутешительны. Он ясно понимал, что коррупция и беззастенчивый грабеж разлагающе действуют на все слои общества, что промышленность и торговля не развиваются, экономику государства охватывает стагнация. «Я нередко видел, как они, разложа товар свой (как то: меха и т.п.), все оглядывались и смотрели на двери, как люди, которые боятся, чтоб их не настиг и не захватил какой-нибудь неприятель. Когда я спросил их, для чего они это делали, то узнал, что они сомневались, не было ли в числе посетителей кого-нибудь из царских дворян или какого сына боярского, и чтоб они не пришли со своими сообщниками и не взяли у них насильно весь товар.
Вот почему народ (хотя вообще способный переносить всякие труды) предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем более, кроме дневного пропитания»
.

Более того, политические прогнозы Флетчера, вынесенные им из наблюдений за внутриполитической жизнью в России, подтвердились самым ужасным образом: через некоторое время малолетний брат царя Феодора, царевич Димитрий, действительно был убит, сам царь умер бездетным, а род его пресекся – и страна погрузилась в хаос Смутного времени. Флетчер ли в этом виноват?

Казалось бы, книгу ожидал заслуженный успех: это было добросовестное исследование, проведенное на основании личных наблюдений и глубокого погружения в тему, к тому же изложенное живым и образным языком, снабженное массой бытовых примеров. Но ученый слегка «перестарался». Книга оказалась чересчур острой и правдивой. Возмутились… английские купцы, участники Московской компании. Они подали жалобу на Флетчера, указав на то, что если подобное исследование опубликовать, то компанию ждут не только убытки, но возможно, полное закрытие: ведь в Москве такая книга неминуемо будет воспринята как оскорбление. Месть русского правительства, разумеется, обратится на ни в чем не повинных купцов – и чтобы этого не случилось, труд Флетчера надобно конфисковать и запретить к печати.

Интересно, что в 1848 году филолог и историк О. М. Бодянский попытался напечатать работу Флетчера в сборнике чтений Императорского Московского общества истории и древностей Российских при Московском университете, где исполнял обязанности секретаря. Эта публикация, касающаяся злоупотреблений времен Ивана Грозного, вызвала гнев со стороны императора Николая I. Он счёл, что в работе Флетчера содержатся «оскорбительные для России, русских монархов и русской церкви отзывы», и отстранил Бодянского от секретарских обязанностей в Обществе, предписав ему выехать из Москвы в Казань, чтобы преподавать уже там. О. М. Бодянский предпочел уйти в отставку.

Ядовитый аббат


В 1761 году весь научный мир, затаив дыхание, ждал события, которое случается раз в 223 года. По расчетам ученых, 26 мая Венера должна была пройти по краю диска Солнца. Астрономы отправились в разные края, где можно было без помех наилучшим образом наблюдать это величественное явление природы. Зачем? Чтобы, сопоставив вычисления из самых разных точек Земного шара, с помощью совместных расчетов уточнить расстояние от Земли до Солнца.

По заданию Французской Академии астроном и священник Шапп д’Отрош выехал в Россию – вернее, в Тобольск, и промчался он, можно сказать, вихрем: 10 марта аббат д’Отрош покинул Петербург – и уже в начале апреля достиг намеченной цели. Спешить ему в самом деле следовало: начинавшееся таяние снегов грозило прервать его путешествие. Назад он возвращался уже без всякой спешки, а по дороге, как настоящий ученый муж, вел обстоятельные дорожные дневники и наблюдал за всем вокруг. По возвращению домой он работал шесть лет, стремясь предоставить наиболее полные и точные данные о Сибири и России – включая уточненные карты (сам аббат весьма невысоко оценивал местные, имевшиеся в его распоряжении, и принужден был многие просто перечертить), подробные заметки обо всем увиденном – и перевод на французский одного из капитальнейших трудов о Сибири – «Описание Камчатки С. П. Крашенинникова. Книга называлась обстоятельно, во вкусе времени: «Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 г.; содержащее отчёт об обычаях и традициях русских, состоянии государственных дел этой державы; географическое описание и нивелирование дороги от Парижа до Тобольска, астрономические наблюдения и опыты с природным электричеством».

Казалось бы, вполне респектабельный труд, глубоко научный – и представляющий небольшой интерес для широкой публики, не особенно заинтересованной в географических выкладках. Однако книга скромного аббата спровоцировала один из самых мощных скандалов XVIII века. Шутка ли – она оказалась запрещена в России, сама Екатерина II разгневалась до такой степени, что лично участвовала в написании опровержения, а также потребовала от российских академиков проверить точность приведенных данных и развенчать научные достижения их французского коллеги, чтобы уничтожить – или хотя бы подорвать - его научную репутацию. В чем же было дело?

Проезжая по России, аббат Шапп д’Отрош будто бы оказался в глухом Средневековье. Он увидел слишком много такого, что Европа давно преодолела и оттеснила в прошлое, в том числе порку кнутом и батогами, повальное пьянство, глухую нищету, дикую антисанитарию и свирепое невежество народа (однажды его чуть не утопили, как колдуна, поскольку приняли его вычисления за вредоносное колдовство) – и в первую очередь, конечно, рабство, которой в Европе не было уже давно. Экономика, целиком построенная на крепостничестве, узаконенная неволя в эпоху Просвещения, идея продавать, покупать людей, полностью распоряжаться своими практически бесправными единоверцами, людьми той же расы, а зачастую и того же происхождения, - для европейца это было дико и невозможно.

Выводы были неутешительны: со времен путешественников Олеария, Горсея и Флетчера в России изменилось очень и очень немногое. Аббат трудился над своей книгой 6 лет, уточняя, проверяя по имеющимся данным, наконец, книга вышла в печать. И стала бестселлером.

Причиной бурного успеха книги стал не столько материал, сколько подача оного. Живой, юмористический рассказ путешественника о своих приключениях и злоключениях (чего стоит, например, переправа через реки за три дня до ледохода или страдания путешественника в русской бане) обеспечил ученому труду славу занимательнейшего и полезного чтения. Однако общий посыл оставался удручающим: Россия – это что угодно, только не Европа, несмотря на сверкающий Петербург и отдельные успехи и достижения, и до Европы ей еще очень далеко. Сам того не желая, абат д’Отрош перечеркнул практически все, чего старалась достичь Екатерина II, собеседница философов и сама философ на троне. Хотя путешествие аббата относилось ко времени, когда царствовала Елизавета, не было никаких сомнений: за прошедшие 6 лет ситуация не изменилась и меняться не собирается. Образ мощной молодой страны, управляемой прекрасной и просвещенной императрицей был подпорчен дурацкими наблюдениями какого-то заезжего астрономишки.

К тому же как раз в это время некий молодой человек, служивший при Петре III, написал свои мемуары, более напоминавшие анекдоты и выставлявшие Екатерину не в лучшем свете, и читал их во французских салонах. Ни купить его, ни припугнуть не удавалось, а главное – опровергнуть официально и тем прекратить поношение Екатерина не могла: публикации не было. Успех был грандиозен – мемуариста приглашали нарасхват, а салонная болтовня создавала общественное мнение. И вот, в довершение всех неприятностей, выходит научный труд, отлично рекомендованный наиболее уважаемыми членами Академии, в котором авторитетно подтверждается все то, что подавалось ранее как анекдоты.

Вскоре в печати появилась книга, посвященная полному опровержению труда Шаппа д’Отроша. Называлась она «Антидот» - анонимный автор и не скрывал, что относится к «Путешествию в Сибирь» как к ядовитой клевете. В авторе «Антидота», неназванном и неизвестном, практически все угадывали саму Екатерину. Периодически полемический запал заставлял автора обрушивать на д’Отроша выпады чисто личного характера, вплоть до оскорблений. Основной посыл был таков: вы, дорогой аббат, говорите, что видели все описанное своими глазами, так вот, ничего вы не видели, да и видеть не могли, поскольку мчались на курьерских тройках. А если что и увидели, то не могли уразуметь – поскольку не знаете русского языка. И вообще – все ваши умозаключения суть ядовитые злопыхательства, списанные с прежних памфлетов, потому что с самого начала вы были предубеждены против России. Пристрастно и подробно разбирая страницу за страницей «Путешествия в Сибирь», автор «Антидота» указывает на многочисленные нестыковки и неправильности. Их, действительно, было немало – в конце концов, д’Отрош ездил в Сибирь с вполне конкретной научной целью, он не был ни историком, ни культурологом.

Полемики не вышло, аббат Шапп менее всего стремился к политико-литературным баталиям, кроме того он готовился к новой экспедиции – на этот раз в Калифорнию, и тоже ради астрономических наблюдений. Там он и погиб, заразившись тифом. Его книга была, разумеется, запрещена в России, тем не менее, экземпляр ее хранился в библиотеке Царскосельского Лицея. Увы, до сих пор в России не издано полного труда Шаппа д’Отроша – вышедший в «Олма-прессе» в 2005 году, во-первых, изобилует переводческими ошибками, во-вторых, почему-то сделан с «облегченного», сильно сокращенного французского издания, несмотря на наличие отлично откомментированного двухтомника.

«Читал ли ты собаку-Кюстина?»


Но самый масштабный скандал в связи с путевыми заметками, выпал на долю маркиза Астольфа де Кюстина. Его книга «Россия в 1839 году» стала не просто разорвавшейся бомбой, она продолжала оставаться таковой спустя много лет – и сохраняет свою актуальность до сей поры.

Путешественник, автор путевых заметок и нескольких романов из жизни французского света, Астольф Кюстин был всего лишь одним из многочисленных второразрядных писателей XIX века. Если бы не его труд о России, вряд ли сейчас хоть кто-то, кроме литературоведов, мог бы вспомнить это имя. Но в 1839 году маркиз Астольф де Кюстин пару месяцев провел в России, побывал в Петербурге и окрестностях, навестил Москву и Ярославль, практически ежедневно отправляя письма друзьям обо всем, что видел, а в 1843 году издал свои путевые заметки. Через 8 недель был напечатан второй тираж – первый раскуплен подчистую. Практически мгновенно книгу Кюстина запретили в России, а сам он стал персоной «нон грата» и едва ли не врагом государя. Отчего это произошло?

Сам Астольф де Кюстин приехал в Россию не просто как любознательный странник, хотя его заметки и пользовались успехом – например, О. Бальзак весьма высоко их ценил, убеждая автора составить «отчеты» обо всех европейских странах в таком же духе. Дело в том, что Кюстин, убежденный сторонник монархии и враг «представительского правления», мечтал увидеть страну, в которой царил абсолютизм. Семья маркиза Кюстина, жестоко пострадавшая от революции, весь его склад мыслей, образ жизни вели к тому, что власть толпы, «охлократия» были ему ненавистны. Естественно, знатного, изысканно воспитанного француза, горячего сторонника монархии, к тому же известного писателя в Санкт-Петербурге приняли с распростертыми объятиями. Он удостоился неоднократных бесед с императором и императрицей, был приглашен на важные мероприятия, очаровал двор. Из Петербурга маркиз отправился в путешествие по стране. С этого момента начались разочарования. То есть, строго говоря, разочарования не было, потому что на роль очарованного странника Кюстин не подходил совершенно.

Блистательная Северная Пальмира со всеми её красотами оставила у маркиза смешанные чувства. Путешественник, восхищавшийся античными постройками в Греции, искренне не мог понять, зачем в таком суровом климате потребовалось возводить призрачные копии чужого архитектурного искусства. То, что органично и естественно смотрелось в Элладе, на фоне ярко-синего неба, Эгейского моря и сверкающих скал, в сером, дождливом Петербурге выглядело, с точки зрения Кюстина, нелепой и неумной причудой. Но заимствованная архитектура и подражательная культура – это пустяки. Страшно поразила Кюстина сама атмосфера в Российской империи. Рабство во всех слоях общества, унижение, которому постоянно подвергался русский человек, ханжество и невыносимое давление – вот что увидел Кюстин. Вдобавок ко всему, он не был готов к тому, что встречало любого путника в России – от клопов на постоялых дворах до диких сцен, ежеминутно разыгрывавшихся перед его глазами. К концу своего путешествия Кюстин убедился: любое, самое худшее выборное правление лучше, чем государство, полностью построенное на неограниченной и абсолютной власти одного человека – пусть даже он будет хорошо воспитан, образован и полон искренних намерений разумно и тщательно руководить своей страной. Самодержавие развращает, а абсолютное самодержавие развращает абсолютно – к такому выводу пришел монархист Кюстин, покидая Россию.

Писательское мастерство, особенный, афористичный язык наблюдательного француза превратил обычные записки в острополитическое выступление, хотя у самого Кюстина вовсе не было таких намерений. Он и вправду писал письма своим друзьям, не имея никакого внутреннего предубеждения перед Россией. Частично письма были посвящены самому автору, его обстоятельствам, истории его семьи. Все это вымарали как неуместное при дальнейших перепечатках книги Кюстина уже после революции, когда его сочинение окончательно превратили в памфлет, издавая даже не перевод, а пересказ наиболее обличительных страниц. Но от других записок путешественников (весьма распространенный жанр) сочинение Кюстина отличалось следующим: это были не столько заметки о дорожных впечатлениях, сколько описание путешествия, заставившего путника изменить свою точку зрения. География уступала место путешествию-становлению. В этом отношении было бы интересно сопоставить путешествие Кюстина – и «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Радищева, каковой, как известно, был признан «бунтовщиком хуже Пугачева». Но если Радищев отлично знал, что и зачем он пишет – и сообразно тому подбирал материал, то Кюстин даже не подозревал, что ему придется встретить в России.

Сказать, что в России были шокированы этой книгой – не сказать ничего. Николай I пришел в ярость – и на то были причины. Ему (а вместе с ним и всему двору) поступок писателя представлялся черной неблагодарностью и гнусным предательством. Естественно, в России книга мгновенно попала под цензурный запрет. Но как остановить дальнейшее распространение этого «пасквиля»? Книгу Кюстина сразу же перевели на английский и немецкий, в Бельгии она расходилась с невероятной скоростью.

Памятуя двусмысленную ситуацию, в которой самодержавная императрица, лично отвечая «выскочке-аббату», невольно поставила его на одну доску с собой, Николаевская администрация решила не повторять прежних ошибок, поскольку «величественное молчание в ответ на общий лай приличнее сильной державе, чем журнальная перебранка». Запретили было к публикации даже верноподданнейшее сочинение Н. Греча – оно содержало слишком много цитат из самого Кюстина. Однако скандал не утихал. Попытались найти другого именитого писателя, чтобы тот поездил по России и напечатал от своего имени иные заметки, которые неопровержимо докажут, что крепостничество и все прочее – это вещи, непонятные снаружи, но глубоко положительные изнутри, основанные на теснейшей родственной связи барина и мужика, о чем в Европе уже давно забыли, если когда-нибудь вообще помнили. Затея провалилась. Издали несколько «анти-кюстиновских» статей и памфлетов (тайно заказанных и спонсированных русским правительством) – но читательский интерес к «России в 1839» году не ослабевал – одно за другим вышло несколько изданий.

Особенно пикантно было следующее: вся образованная Россия читала запрещенную книгу, коль скоро любой аристократ был практически билингвом. Ужасались, негодовали, как, к примеру, Тютчев или Жуковский (который осведомился в письме к другу, читал ли тот собаку-Кюстина). Многие соглашались с пушкинскими словами (сказанными, конечно, по другому поводу, но весьма уместными в данной ситуации): «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство». Но все же, возможно, приходит время перестать приписывать Кюстину особенную русофобию – и воспринять его книгу как исторический источник, взгляд умного, хоть и недоброго путешественника на расстилающуюся перед ним страну (как сейчас мы воспринимаем Горсея и Олеария, да и Шаппа д’Отроша). А заодно подумать, почему же до сих пор некоторые наблюдения Астольфа Кюстина оказываются возмутительно злободневными.

Tags: говорит по-фракийски, культурологические сугробы, рабочие моменты, статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →