Ноябрь. Серо-сизый туман, за окнами холодные сырые сумерки. В кухне макдауны весело меняют трубы, подключая ВУБ-машину. Матюха, сытый и теплый, задремывает под Вертинского. Рыбы поели всех червырей, теперь висят в подсвеченном аквариуме как хитрые игрушки. Красивые рыбы. Нюхины заколки и стеклянные шарики рассыпаны по всему дому, как там у них, в Питере? Матюха уснет, тогда пойду в кресло вышивать кота. Мандолина на стене над креслом резонирует, откликается на голоса деревянным золотым звоном.
Раньше, в детстве, мне ужасно хотелось быть кошкой или собакой (лучше кошкой) у какого-нибудь хорошего писателя (желательно, сказочника) или художника. Будучи ребенком, подвергнутым музыкальной школе,жить в кошках у музыканта представлялось нежелательным, ну разве что у пианиста. Хотелось, чтобы для всех это был типа мэтр, серьезный человек, а мне бы он варил кашу с рыбой и вот вам всем. А я бы с ним разговаривала. Конечно, на кошачьем языке, настолько далеко мои мечты не простирались, чтобы быть еще и волшебной кошкой. И страшно хотелось бы, чтобы в каждой книге у него была какая-нибудь кошка (и это бы он обо мне) или на картине периодически оставлялась бы щелка для кошки (опять же для меня). Другим человеком, сколько себя помню, мне быть не хотелось никогда.
На кухне макдауны подключили-таки ВУБ-машину, напихали в нее разных заполошных вещей, теперь втыкают, как она там все это дело вертит, замачивает и гудит. Удовлетворившись наблюденным, ушли за пивом.