Тикки А. Шельен (tikkey) wrote,
Тикки А. Шельен
tikkey

Category:

Наконец-то мы с Ксой ее прикончили. "Кофейная кантата" ч.1

КОФЕЙНАЯ КАНТАТА

Утро:
Хорошо, когда утро в девять. Нет, в десять ещё прекрасней, а в одиннадцать – уже разврат. К разврату кофе должно подавать в постель, на таком деревянном подносике, и чтобы кофейник и сливочник серебряные, а чашечка прозрачного фарфора, а в сухарнице под салфеточкой нечто благоуханное, похрустывающее и пышное, присыпанное корицей и ванильным сахаром. –Не желаете ли кофию, душечка? – С удовольствием, любезный друг мой! И никакого тебе «кофе – чёрная смерть, сливки – белая, сахар – сладкая и ис-ка-жа-ю-щая вкус! Это надо подсказать Николь – «Смерть, искажающая вкус» - чем не название для детектива? Так что лучше в девять, и не в постель. Зато никто не предлагает мерзкий зелёный чай и тошнотворные финики. Поздравляю, душечка, мы снова без любовничка.
Лиза вытащила ноги из-под одеяла – и не кривые, и не хромые, и вообще изумительно прекрасные ножки в поперечно-полосатых махровых носочках, - и зарядки ради пропрыгала в кухню, кокетливо помахивая подолом спальной футболки и распевая: «Мой папаша запрещал, чтоб я польку танцевала». На середине кухни, взбрыкнув ножкой в потолок, она окончательно поняла, что коль и заводить мужа, то лишь такого, который позволил бы пить кофе вволю. А лучше бы и сам варил. Впрочем, нет. Пускай лучше не вмешивается, и сами сварим. Све-же-смо-ло-то-го. Что нашей душеньке угодно? Кисельку или водицы? Пожалуй что водицы? Из колодца или из болотца? А не угадали – из под крана. А кофей в это время суток желаете из Аравии или из Бразилии. Кофей мы, друзья мои, предпочтём из осиного гнезда, да-да-да!. И не говорите, что высокоэкологичный бывший любовник – это нерентабельно. Вы знаете, в какой моде сейчас вазы из бумаги ручной работы? Не знаете – то-то же. А у нас-то круче. Бедные осы, жевали-жевали, плевали-плевали, лепили-лепили, а всё для того, чтобы у Лизочки кофеёк не задохся в дурацкой жестянке. А в чём мы наш кофеёчек сварим? В медной турочке, глиняной корчажечке или в антикварном кофейничке польского серебра забытой фирмы «Кристобель»? А и нет у нас времени на кофейничек, только на турку. Воды под ободок, четыре ложечки без горки, имбирь на кончике ножа и кардамону два зерна. А на блюдечко мы положим пирожное от добрых кришнаитов – сплошной вред и нездоровье – сливочное масло, варёная сгущёнка, кушай, дорогая и ни в чём себе не отказывай.

Что может сниться прелестной барышне, брошенной неверным другом, засыпающей в слезах и печали в одинокой постели? Кто-то большой и важный, в пудреном парике, в табачном камзоле и с бородавкой на носу. И какая-то музыка, как будто строгий папенька бранится под клавесин и скрипки. И никаких неверных друзей. Нам, знаете ли, недосуг. Недосуг, недосук и не до кобелей, как сказала бы Николь. У нас забот полон рот – как бы кофе не упустить, и на службу не опоздать, и полосатые носочки кофием не облить! На стене, в пятне развеселого утреннего солнца кивает обиженному кофейнику на полке опрятная Шоколадница, плывущая по итальянскому кафелю в крошечных туфельках, еле видных из-под гремящего крахмального передника. Гигантскую переводную картинку принесла Николь вечером скверного дня. Утром Лизочка проснулась двадцатипятилетней, днём обнаружила себя брошенной, а к вечеру успела трижды поплакать и дважды поспать. Подруга пришла, как обычно, без звонка и с порога поприветствовала именинницу стихами: «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце село, да и сам я этим летом жду посадки и расстрела». А после вручила два коричневых пакетика с кофе, какой-то диск, надписанный маркером и огромный прозрачный файл с мутной картинкой внутри. Взяла за руку, отвела на кухню, сварила кофе из дарёного пакетика (чуть замусорив чистенький лизочкин стол и несколько залив сверкающую плиту) назвала Диму инфантильным убийцей огурцов, непонятно сказала: - Не плачь, квакуха, с получки купим новый тазик, и всё болото будет наше, - и тут же попросила тазик. С тёплой водой.
Вместо тазика картинку отмачивали в гигантской прабабкиной селедочнице на чету осетров, ни в одно Лизино блюдце такая не поместилась. Зато когда верхняя бумажка сползла, как пленочка, как кокон, Николь сказала: «Ну да, не кофейница, а шоколадница, девочка-шоколадница. Зато тебе теперь всегда будет с кем поговорить». Поговоришь с ней, как же, когда она такая акуратненькая, и так старательно несет свой подносик. Лиза выпрямляет спину, ставит кофе и стакан с водой на тарелку и мелкими шажочками семенит по кухне к столу. «Ваш кофе, сударыня!» - «Спасибо, Лизхен, и можете быть свободны». Ах! Ну, вот и облила новые носочки!
Кофе выпит, пирожное подъедено. Чашка, блюдце, стакан, ложечка и турка вымыты. Стол и плита сияют. Постель заправлена, носочки отправились в стирку. Волосы причёсаны, полосатые чулочки – шоколад-капуччино-сливки и повторить – туго натянуты, юбка выглажена, блузка безупречна. – До свиданья дом, милый дом, - говорит Лизочка, стоя у зеркала. И, глядя в зеркало, грозит пальцем: разговоры с неодушевлёнными предметами – верный признак шизофреников и старых дев, подумай об этом, пока меня нет.

Лавка:
Работа возле дома – это счастье. Один внутренний дворик, арка, второй, перебежать через дорогу – и вот, пожалуйста – кованый козырёк над зелёной дверью, вывеска, обдуманно ржавая и искусно помятая, как выражается Инна Феликсовна «с прелестью патины». Затейливыми буквами, тусклым золотом выведено: «Старьё и хлам». То же самое и на медной табличке на двери, а ниже – мелко: «Вам, конечно, сюда не надо?». Ещё как надо, и именно сюда! Лизочка спускается на две ступеньки, на ходу достает из сумки ключи. Длинный ригель в первую, открыть, пока нащупывает второй ключ, над головой щелкнуло, включилась сигнализация. Теперь скорее, замок сварной решётки, потом внутренней двери, обитой кожей. – Щёлк… щёлк… Через полторы минуты в милиции решат, что к нам лезут воры. Слева от входа откинуть панельку: звёздочка, первые четыре цифры телефона (Елизавета Александровна, надеюсь вы понимаете, что для кода надо выбирать числа, не связанные с вами лично?), единичка. Вуаля! Ах, какой вы, Лизочка, гениальный взломщик! Сигнализация над головой разочарованно выключается. На сегодняшнее утро свидания с милицейским нарядом не будет.
Из плюшевого домика бесшумней кобры выскальзывает Королева Абиссинии. Страшная, как горгулья, скелетина с огромными ушами жмурится и демонстративно зевает Лизе в лицо, показывая страшные клыки и ребристое черное нёбо. Это, тебе, Золушка, первое задание: накормить чудовище. Под пристальным нефритовым взглядом Лизочка вытряхивает в миску пакетик «обеда с кроликом». Теперь отвязать колокольчик у двери - пусть встречает посетителей, - включить кассу и поискать записку от злой мачехи, по совместительству крестной феи. Ну вот, пожалуйста – из гроссбуха торчит длинный листок::
Милая Лиза!
1) Намекаю, что фарфор хорош, когда чист, а фаянс нехорош всегда.
2) «Общепит» у Ани не брать! (Умоляю!!! Будет плакать – не сдавайтесь!!!)
3) В сомнительных случаях сверяйте посудные клейма по справочнику, справочник в бюро за клоуном.

Вчера Лизочка лично убирала книгу и может поклясться - никакой записки не было. Наверное, это Королева Абиссинии в ночи ловит огромными вибриссами хозяйкины мысли и покрывает четвертушку листа размашистым почерком Инны Феликсовы.

Инна Феликсовна обворожительна. Когда она смотрит на Лизочку и протяжно говорит: «Детка, а вы кушали сегодня хоть что-то, кроме кофе? Хотите сладкого?», Лизочка замирает и трепещет. Так в далеком детстве она замирала в Мариинке, когда беззвучно ползли в разные стороны тяжелые складки занавеса, а на сцене оказывался прекрасный и сладкий замок, точь в точь как из книжки про Золушку. Сидя в пыльном бархатном кресле, аккуратно снимая фольгу с маленькой шоколадки, Лизочка ждет, когда же Инна Феликсовна пристроит сигарету в длинный мундштук и начнет монолог. Мундштуки и монологи – ее страсть. Инна Феликсовна не разговаривает, как все люди. Она искрится и блистает, а ты знай подавай реплики и обмирай от восторга.

Вот тебе, Золушка, и вторая работа: моем фарфор, фарфор лишь тогда хорош, когда чист. И ведь не поспоришь. Поэтому, милочка - тазик, стружка детского мыла (что вы, детка! «Фейри» сожрет всю позолоту подчистую! Только нежное детское мыло!) губочка, тряпочка и стул абрамцевского модерна. И ничего, что стулу сто лет – очень он даже крепкий. Аккуратно снимаем с буфета всех наших Коньков-горбунков, Медной горы Хозяек и балерин с подклеенными ножками. Подтаскивая стул к буфету, Лизочка мельком глянула на записку. Стоп-стоп-стоп. Какой-такой четвёртый пункт?
Вот он, четвертый пункт. Неумолим и неотменим.

4) Совсем забыла! Сегодня собирался зайти Валентин Петрович, покажите ему, дружочек мой, всё интересное за последние две недели.

Всё, пропало утро. Валентин Петрович представителен, надушен, галантен, остроумен и даже - ах! - жовиален. Лизочке он внушал глубочайшее отвращение.
Поводов к ненависти Валентин Петрович не давал ни малейших. Никто и никогда не осыпал Лизочку изысканными комплиментами так часто, как он. И все же ни от чьих комплиментов не хотелось потом отмываться с хозяйственным мылом.
Разговаривая с ним, Лизочка все время ощущает себя провинциальной барышней на первом балу – и тошен кавалер, и отказать невозможно, так что приседай, кивай пудреной головкой, руки округляй жеманно и держи улыбку такую – намёком. Даже не уголками губ, а только напряжением в уголках – одним словом, джиокондовскую.

Звякает колокольчик, и по лесенке в подвал спускается пара прекрасных замшевых туфель, безупречно отглаженные летние брюки, пиджак на два тона темнее, белая рубашка голландского полотна, в руке шляпа бежевого фетра, сомнений нет, Валентин Петрович. Вот было же вспоминать! Чтоб ты ногу подвернул, старый черт!

Каждый раз Лизочка изумляется, обнаружив свою руку в его сухих пальцах. Валентин Петрович мимолетно щекочет усами Лизину лапку и с усмешкой отпускает жертву на волю. Однажды она таки обтерла руку о юбку, но больше такого себе не позволяет. А жаль.
- Ну-с, Лизочек, с каждым днем вы все милее! Как вам это удается? А что новенького у вас для старика? Припасли что-нибудь? Ну что же вы, а я так надеялся!

Увы, все то же, что и в прошлый раз, ничего больше не приносили, разве что посуду. Нет, серебра нет. Только кузнецовский фарфор, но вы же не любите...

Валенин Петрович в шутливом ужасе машет рукой – избави Бог от кузнецовского фарфора, это для пролетариев XIX века!

Лизочка как раз купает в тазике обиженную кузнецовскую супницу для пролетариев. Валентин Петрович не унимается:

- Лизочка, вам уже говорили, что Вы - существо вне времени?

А ты ополаскивай супницу и улыбайся загадочно.

- Эти хулиганские чулки выглядят так по-детски. Вам никогда не приходилось примерять кринолин? Хотя бы маскарадный?

А ты улыбайся, вытирай насухо антиквариат и отвечай эдак небрежно, будто у тебя полшкафа кринолинов:
- Голубой или розовый?

И что, поможет? Нет, не поможет. Потому что он тут же обрадованно нахмурится:
- Елизавета Александровна, ужель вы обо мне так плохо думаете? Голубой, розовый – это для фарфоровых пастушек. Полагаю, палевая тафта. И даже, знаете ли, не кринолин, не люблю я этой чрезмерности. Небольшие фижмы. Исключительно, чтобы подчеркнуть талию и создать пикантную загадку ниже. Серебристо-стальной атлас тоже будет неплох.

- А кофейный? – спрашивает простушка-Лизочка.

- Помилуй Боже, нет. Это цвет вас старит. И напиток, если мне будет позволено высказать мнение, тоже не для юных дам. Цветочный чай, Елизавета Александровна. Может быть, зелёный. В крайнем случае, некрепкий чёрный с молоком. Ну извольте видеть сами! (Тут Лизочка, все еще сжимающая в руках несчастную супницу, оказывается развёрнута к четырёхметровой высоты зеркалу). Вам элементарно не идёт коффэ.

От позорного бегства в слезах Лизочку спасает волшебный приём: «вообрази себе Николь». Будь тут Николь, в любимом полосатом свитере по колено, она бы царственно закинула голову, прикрыла глаза, дожидаясь конца тирады. А потом, поправив на носу воображаемое пенсне, изрекла бы, картаво и величественно: «Обосъ’аться!».

Валентин Петрович был несколько скандализирован, когда девчонка прыснула ему прямо в лицо, поспешно, впрочем, извинившись.

- Ну-с, Лизавета Александровна, на нет и суда нет, коли позволите, загляну к вам позже. Если будет серебрецо, не сочтите за труд отложить. Я вам телефонизирую.

И отвесив глубокий поклон, Валентин Петрович покидает подвал.

Лизочка, водрузив, наконец, супницу на полку, тянется за дырявой кружкой «напейся-не облейся», типичный образец юмора пролетариев XIX века. Раньше там стояла собака немецкого фарфора.

Однажды рядом с тобой оказывается вещь, которая сладко и неуловимо навевает что-то такое. Как будто тебя окликнули из тумана, как будто давным-давно вы были знакомы. Возможно, имено из-за радости узнавания и ходят по комиссионкам и антикварным лавкам чудаки вроде Валентина Петровича. Он же не виноват, что Лизочку от него подташнивает. И Лизочка не виновата. Может быть, ради этих голосов из тумана она и пошла работать к Инне Феликсовне, неразумно распорядившись своей молодостью и талантом, которого, кстати, и нету.

продолжение:
http://tikkey.livejournal.com/222560.html
http://tikkey.livejournal.com/222745.html
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments