May 20th, 2011

Т

Возвращение, часть 1

А не будет никакой Пензы. Все как обычно - проблема с билетами, неукрощенные вовремя кассы ощерились внезапным кукишем. Правда, надо сказать, мы с Фаней не слишком по этому поводу переживаем - ну съездим туда осенью, а пока можно будет никуда не лететь, а тихо и спокойно скоротать выходные. Тоже удовольствие. Дома тишина и непривычная пустота. Нюха уехала на "Улицы Киото", Матюха добрые Морозовские забрали на слет туристят, квартира вокруг требует порядка или хоть чего еще. А я в нирване, потому что нам вернули горячую воду. Ее отрубили ровно в тот день, когда пилигримы вернулись на родину - прямо так, чтоб жизнь малинкой не казалась. А теперь вот вернули, и это так прекрасно, что и сказать нельзя. С другой стороны, как-то обленился народ, расслабился. Вот раньше на месяц обрубали, а тут на две недели всего, и машинка стиральная сама в себе простыни кипятит, никакой тебе "цвет глаз у моей любви - как стирка в холодной воде" - и все равно радуешься этой горячей из крана, как не знаю чему.
А возвращались мы из странствий так.

Ночь накануне мы с alan_christianАланом и dalmarЭль Дальмар провели самым неожиданным образом. У Аланова друга Джона в горах практически на границе с Испанией есть свое небольшое герцогство. Включает оно старинный трехэтажный замок, груду хиппи, каковые заселились на Джоновой земле, семейство рыжих мохнатых... коров? бизонов?.. и пару такожде рыжих и мохнатых свинов - Пигги и Чипси. Кравы прекрасны - они гуляют по горам и звенят бубенцами, у них широченные во все стороны рога, таких красавцев только на стене пещеры рисовать - охрой и углем. Отец семейства, бык Карильон, впрочем, от своего бубенца избавился, так что теперь может и сзади подойти - тихохонько так. Зверь он сурьезный, брутальный. Мама - Сериз, то есть Черешенка, - нежна и грациозна, несмотря на крайнюю степень беременности, ходит важно, не спеша. А малютка Тиво, дурашка такой, ему еще и года нет, зато рога у него совсем нешуточные, и когда он робко прет на тебя, чтоб приласкаться, становится не по себе. Всю ночь мы сидели под благословенным небом Франции, пили вино и пели Окуджаву - сплошного Окуджаву. Про 9 мая  - день Победы (которое весь мир отмечает 8 мая) мы помнили отлично, а что у Булата Шалвовича еще и день рождения, запамятовали, тем не менее достойно, сдается мне, отметили. В ночи стрекотали всякие цикады, шасатли огромные ночные бабочки, где-то спало коровье семейство. Наутро коровы пришли смотреть на машину Эль, они раньше ее не видели. Отогнать их не было никакой возможности - коровам было интересно, особенно Тиво. Мы сманили их вниз яблоками, Сериз очень деликатно захватывала яблоко чуть шерстяными губами. Джон отвез нас в аэропорт, мы ехали по серпантину, потом по раскаленному шоссе, а в машине стояло ведро черешни, которое Маркиза Эль буквально вчера нарвала со своего дерева. Дальше был самолет, скорые прощания, взлет - приземлились уже в Литве. Литва - чудесная страна, и жители в ней добры и миролюбивы, особенно если принимают вас за англичан или каких других уважаемых людей, но моя постоянная молитва уже давно звучит так: "Добрый Райнер, пожалуйста, летай из России уже наконец!" У аэропорта стоял шофер маршрутки и меланхолично оплевывал асфальт перед входом в машину. Обещав, что маршрутка таки да, идет до вокзала, он высадил нас где-то в странном месте, сказав, что вокзал давно проехали, а это вам теперь надо до-о-о-олго возвращаться. Мы решили, что Вильнюс - город маленький для тех, кто делал в день по 16-18 км, вскинули рюкзаки и пошли в указанном направлении, к mareichevaОльге и avnikСаше, друзьям нашим прекрасным, что живут у самого вокзала. К счастью, Вильнюс действительно очень маленький город. По дороге остановились в небольшом скверике, перелить вино во флягу и отыскать яблочко, нескормленное Сериз. Пока Алан переливал это дело, я, натурально, иду любопытствовать - что там такое за памятник. Бабушка, в платочке, с книгой в руке. Захожу, смотрю - и тихо остолбеневаю. Потому что это Штирлиц. Штирлиц смотрит на меня строго и скорбно, что в сочетании с платочком и крестьянской юбкой рвет просто насмерть. Возвращаюсь к Алану и на вопрос "что там такое", честно отвечаю: Алан, этот памятник... в общем, там Штирлиц. Не веришь - иди посмотри. Алан ворчит, что он Штирлица сроду не видывал, откуда ему знать. какой он, этот штирлиц. Иди, говорю, узнаешь.
Алан обходит памятник, всматривается... и сгибается пополам. Потом бежит за фотоаппаратом. Мирные граждане, сидящие по скамеечкам, недоумевают касательно причины всего этого ажиотажа. Мелкое какое-то дитя даже пошло посмотреть, что мы там увидели. Не нашло ничего нового и стало меланхолично обламывать ветку дерева за Штирлицевой спиной. Алан застывает на мгновение для лучшего снимка - и снова валится в хохоте. Штирлиц сидит неподвижно, и лицо у него все такое же скорбное. Наконец мы взяли свои рюкзаки, посохи и все прочее и покинули сквер. Штирлиц смотрел нам вслед и думал о Родине. Он о ней всегда думает, даже если Родина оставила его в центре Вильнюса в платочке и с книжкой. Он же Штирлиц. А мы потом вечерню почитать толком не могли. Как подумаем о Штирлице, так и в хохот. Видимый миру смех сквозь невидимые миру слезы, не иначе.

Collapse )